Лелия не поворачивалась. Попытался потрепать ее по щеке, повернуть лицо к себе, но рука натолкнулась на сопротивление, и нежный жест примирения превратился в грубость. Я сдался. И тут она повернулась. Все щеки в слезах.
— Что ты, милая? — пролепетал я. Такого я не ожидал. Притянул ее лицо к себе и поцеловал сначала в уголок рта, потом в ухо, уткнулся носом в щеку. Волосы прилипали к мокрой от слез коже. — Зачем ты так? Я же люблю тебя. Ты у меня умница. Ну что я могу сказать? Я так рад.
— Ты не рад, — сказала она.
— Это просто… просто так неожиданно! И… то, что было с тобой раньше…
— Сейчас не так. Давай надеяться, что все будет хорошо.
— Я просто не ожидал, честно. Я понятия не имел.
— Я говорила тебе. Предупреждала.
— Да, я знаю, но я тогда не придал значения. Не поверил, что это возможно. А ты как себя чувствуешь? Ты… ты волнуешься?
— Да, — еле слышно сказала она, я притянул ее к себе и обнял. Когда она склонила голову и прижалась к моей шее, я с удивлением почувствовал, что у меня у самого на глаза навернулись слезы. Непривычное ощущение. Я сбросил на пол куртку, мы пошли в спальню и легли в кровать, потом разговаривали и лежали, крепко обнявшись, пока оба не заснули в девять часов. Посреди ночи проснулись и сделали странное: заказали в китайском ресторане ужин на дом, который привезли только в час, и съели его прямо на постели.
— Прости меня, прости, — повторял я. Напряжение потихоньку спадало благодаря темноте и ощущению, что я все-таки могу быть прощен, которое появилось, когда мы легли под одно одеяло. — Конечно, я счастлив. Просто я… о Лелия, я не могу себе этого представить. Наш ребенок!
— Ты и я, — проговорила она. — Если это действительно произойдет. Это будем мы. Мы, слитые в один организм, но все равно кто-то другой. Я люблю тебя. Не оставляй меня одну.
— Конечно же, я тебя не оставлю, — заверил ее я, и сердце сжалось от жалости. Я обнял ее за плечи. Погладил по животу.
— Не надо, — сказала она.
Сдержал раздражение. Поцеловал ее в голову.
— Прости, — повторил я. — Прости, что я… повел себя не так, как ты ожидала. Я все сделаю ради тебя.
Мы заснули под скомканным душным одеялом, покрытые испариной. Меня разбудил собственный всхрап, застрявший в горле. За окном висела огромная луна, в ее свете я легко мог рассмотреть Лелию, которая лежала рядом в легкой шелковой ночной рубашке, светящейся призрачным светом на фоне прозрачного темно-синего неба. Она лежала совершенно неподвижно, слегка изогнувшись, дыхание ее было спокойным. Я смотрел на нее, преисполненный благоговейного трепета, но, когда подумал, что она превратилась в контейнер, содержащий в себе другое живое существо, в душе начала вибрировать потаенная струна отвращения. Это существо было составлено из нас. Новые конечности. Новые стеночки, пленочки, пульсирующие переплетения, полости, которые существо формировало для своей подводной жизни. У него могли быть недоразвитые отростки или животноподобное тело: внутри Лелии, моей невесты, находился маленький пришелец. По небу прожужжал полицейский вертолет. Пролетай, пролетай, подумал я. Не буди ее. И уже тогда я понял, что готов буду отдать жизнь свою за нее и то маленькое существо, которое находилось внутри нее. Она что-то пробормотала во сне. Я наклонился к ней и вдохнул ее дыхание, теплое, человеческое, пахнущее слюной. Через какое-то время я снова заснул и проснулся разбитый ужасной усталостью. Она… они… уже не спали.
«Я знала, я была уверена, что мать носит в себе ребенка, еще до того, как об этом узнали слуги. Я знала это до того, как рассказали отцу. После рождения мертвых детей и смерти нескольких младенцев, последовавших за моим появлением на свет и давших мне несколько лет благостной отсрочки, ее чрево снова наполнилось жизнью. Если раньше она смотрела на меня через решетку, теперь нас разделяла тюремная дверь.
У меня была единственная родная душа — подруга. Эмилия. Я стала еще чаще искать встречи с ней. Но следующий удар, который нанесла мне судьба, заставил меня заплакать. После него я почти потеряла интерес к жизни. У Эмилии появилась новая подруга — маленькая индианка, недавно осиротевшая. Она приходила к Эмилии в платьях из альпака, аккуратная, как чучело белки, но дикая».
— Господи Боже, — сказал я. У меня не хватило терпения даже дочитать электронное письмо до конца. Я нажал «Удалить», налил себе еще кофе и отправился на работу. Голова раскалывалась. Не нужны мне ни разговоры о беременности, ни непонятные художественные отрывки. И почему этот псих выбрал именно меня? Я отправил МакДаре сообщение по электронной почте:
«Ну?»
Тут же пришел ответ:
«Только с рабочего компьютера».
«Этим адресом пользуюсь только я», — написал я.
«Она звонила», — сообщил он.
— Ричард! — громко позвала меня Лелия.
Я удалил сообщение МакДары и вышел из сети.
— Дорогая моя, я думал, ты уже ушла, — крикнул я.
— Встреча с первым студентом отменилась. Я свободна до одиннадцати.
— Как ты себя чувствуешь? — спросил я. Направился в большую комнату и обнял ее.
— Нормально, — ответила она и посмотрела на меня снизу вверх блестящими глазами.
— Правда?
— Извини. Извини меня за вчерашнее, я просто очень расчувствовалась. Ты же знаешь, какой… сумасшедшей я иногда становлюсь.
— Ну что ты? Это ты меня извини. Все так по-дурацки вышло.
— Да?
— Да! Знаешь, как бывает, когда что-то чувствуешь и не можешь выразить это словами. Это было ужасно. Я чувствовал себя, как животное. Моя жизнь в твоих руках. Я люблю тебя. Ты беременна! Удивительно. Так как ты?
— О Ричард, — произнесла она.
— У тебя все нормально?
— Все нормально. У меня все хорошо. Не тошнит, ничего такого.
— Хорошо. Давай я приготовлю тебе… поссет[18] или что-нибудь в этом роде.
— Не надо! Сумасшедший.
— Ну хочешь… творога?
— Ричард, прошу тебя. Меня сейчас стошнит.
— Горячего молока с тертыми мускатными орехами и медом? Хорошая детская еда. Свежего… э-э-э… апельсинового сока из испанских апельсинов?
— Чаю.
— Будет тебе чай.
Дорога на работу была усеяна сухими трупами рождественских елок на углах. Когда я пришел, почти все уже оказались на месте. Мне было так муторно, будто мы всю ночь пили. Уже ездила между столами тележка с едой. Я взял кофе и кекс: то, что обычно покупали остальные, а я раньше всегда с презрением отвергал. Мерный гул голосов коллег, разговаривающих по телефону, и запланированное на день интервью вернули мои мысли в обычное русло. Нелепости офисной жизни даже подняли мне настроение: совершенно лишняя здесь семифутовая фиолетовая надувная пальма, присланная из пиар-отдела, которая с лета стояла у ксерокса, шуточки сотрудников отдела путешествий о том, чтобы подложить розовые кокосы, которые шли в комплекте с пальмой, на кресло редактору. Я любил свою работу, хотя, бывало, заявлял, что в гробу я это все видел, и постоянно жаловался на то, что времени написать что-то путное дают слишком мало. Иногда я позволял себе поддаться чувству восторга оттого, что я, охламон из Корнуолла с полуцыганским воспитанием и средним школьным образованием, сижу в одном из офисов редакции центральной газеты. Остальное время я вместе со всеми жизнерадостно поругивал работу, страдал от заедающей текучки и неминуемой тупости редакторских решений.
В электронном почтовом ящике меня уже ждали несколько посланий от МакДары. Я усмехнулся.
«Где ты?» — говорилось в первом. Я стал открывать их все по порядку. «Сопротивляюсь изо всех сил», «Перезвони», «Блин, где тебя носит?», «Экстренное: ТЖ берет за горло». Я рассмеялся, меня рассмешили серьезность, с которой МакДара отнесся к этому делу, и тон его посланий — какой-то детский и очень забавный, все это мне напомнило записочки на тетрадных листах, которыми обмениваются в школе.
«Живи и радуйся», — написал я ему.
«Да пошел ты», — ответил он.
Я прошелся по остальным письмам в почтовом ящике. Наткнулся на незнакомый адрес. Оказалось, это рецензия от Сильвии.
«Черт!» — вырвалось у меня. Я совершенно об этом забыл Пришлось задуматься над последствиями своего поступка. Никогда в жизни я не думал, что буду заказывать рецензию у непрофессионала со стороны. Это так, ерунда, ничего важного, поспешил напомнить я себе. Можно «отложить ее работу в долгий ящик», сослаться на нехватку места, извиниться и заплатить ей символический гонорар. Я долго не мог себя заставить прочитать статью, но мысль о ней не давала мне покоя. Наконец поморщился и открыл присоединенный файл.