Все. Трезвею. Пока не протрезвел окончательно, бегу опускать цидульку в почтовый ящик. Если не успею — порву на мелкие клочки. Прощай».
Павел обхватил голову руками и тихо застонал. Какая гнусь! Липкая гнусь, во второй раз посягающая на его любовь? Что за судьба! Что за адское повторение все тех же обвинений — уголовщина, половые связи, влиятельные покровители… Нет, нельзя, нельзя верить, ни капельки нельзя, даже если допустить, что это правда, а не подлый пьяный бред! Если такова правда, то мне не нужна такая унизительная, позорная правда! Лучше неведение, даже ложь… Впрочем, где тут ложь? Ложь — это подметное письмо, сочиненное в алкогольном бреду извращенным подонком, завистливым, похотливым и бездарным! А правда — она там, ждет в спальне, прекрасная, ангельски чистая правда…
Павел порвал письмо на мелкие клочки и спустил в унитаз, держа ручку до тех пор, пока последний обрывок не ушел в трубу… Он встал под душ, намылил мочалку и стал энергично растираться ею. Особенно тщательно он протирал руки, державшие письмо, и глаза, его читавшие… Это даже не ложь! Этого не было — не было никогда, померещилось и сплыло…
Когда она вышла из ванной в ослепительном пеньюаре, Павла еще не было. Долго что-то плещется. Тане это было приятно, а кроме того, она бы с удовольствием оттянула минуту близости. Была бы их жизнь вообще без этого. Как хорошо, как красиво жили бы с Павлом… Но что уж тут поделаешь. Любишь кататься… Преодолевая парализующую вибрацию в низу живота, легла на широкую кровать, откинула одеяло… Сейчас откроется дверь и… Улыбнуться и сказать что-нибудь приветливое. Что-нибудь…
Он вытерся, облачился в новый халат, аккуратно пристроил брюки, рубашку, галстук и пиджак на распялку, которую повесил на высокую вешалку у входа в спальню, и открыл дверь.
Горел розовый торшер. Пахло медом и полевыми цветами. Таня лежала под одеялом и читала. Услышав скрип двери, она подняла голову, отложила журнал и не спеша откинула с себя одеяло.
— Что так долго, муженек? Вот она я…
— Притомилась, Танечка? — замерев на пороге прохрипел в ответ.
Она кивнула. Ноги и вправду гудели.
— Ничего. — Таня сжалась в комок.
Сейчас подойдет и опустится на колени. Он поерошил распавшиеся по плечам ее волосы, подержал кудрявую прядку в ладони, медленно спустился к ногам.
— Ты… — не то спросил, не то удивился. Его руки распускались в еле сдерживаемых движениях. Павел уже не слышал ее, тяжело дышал, срывал корявыми движениями поясок на халате и даже не взглянул на белье, сбрасывая в беспорядке под ноги. Зачем-то расстегнул застежку чулка, и так, со спущенным, притянул слабо упирающуюся Таню к себе. Его рот впивался в ее губы. Сопя, навалился всей тяжестью своего веса. «Вот тебе и крышка гроба!» — ахнула про себя Таня, и дикая, пронзающая ее плоть боль захлестнула, опрокидывая в глубокий обморок…
27 июня 1995
Иван Павлович опасливо подошел к длинному столу, высмотрел себе бутерброд поскромнее и стал приглядываться к бутылкам. На столе стояло в основном вино — красное, белое, одна бутылка с коньяком. Иван Павлович несколько расстроился, но тут же сообразил заглянуть в холодильничек. Там было пиво нескольких сортов, пузатые бутылочки с минеральной водой «Перьев», банки с кока-колой. На отдельной полочке лежала запотевшая бутыль водки. Иван Павлович без труда отыскал на столе ключ и откупорил ледяную шипучую минералку. После бутерброда и воды он чуть осмелел, положил себе салата, открыл банку колы. Потом направился к столу с сигаретами, распечатал «Мальборо» («Беломор» остался в кармане плаща), закурил и, как ни странно, даже не раскашлялся.
Хотя он по-прежнему ничего не понимал, ситуация начинала ему нравиться. Он даже забыл о потрясении, пережитом по пути сюда.
Постояв возле окна и полюбовавшись заливом, Иван Павлович вернулся к длинному столу, подцепил бутербродик с икрой и, жуя, возвратился к столу с журналами, уселся в невысокое мягкое кресло, закурил вторую сигарету и принялся рассматривать в журнале картинки с фауной Африки.
Через несколько минут в прихожей раздались голоса, дверь открылась, и вошла японка в кремовом костюме в сопровождении на редкость своеобразного господина — длинного, с развинченной походочкой, в коричневом пиджачке, расшитом голубыми бабочками, с редкими длинными локонами, сквозь которые просвечивала розовая лысина. Через всю комнату до Ивана Павловича донесся запах крепких приторных духов. Ларин передернулся.
— «Господи, — подумал он. — Неужели это и есть доктор Розен?»
Но тут же с облегчением убедился, что это не так.
— Миссис Розен просит извинения за некоторое опоздание, — тем же деревянным тоном произнесла японка. — Пока можете закусить и отдохнуть.
— Но… — начал деятель с бабочками, но за японкой в кремовом костюме уже закрылась дверь.
Гость пожал плечами, окинул Ивана Павловича индифферентным взглядом и, виляя бедрами, направился к длинному столу. Там он без долгих раздумий налил себе полстакана коньяку, залпом выпил, уселся, навалил себе в тарелку салата и бутербродов и принялся довольно шумно закусывать.
Иван Павлович сделал вид, что погружен в чтение, а сам настороженно следил за незнакомцем. Тот налил себе еще коньяку и теперь прихлебывал его, вперив взгляд в пространство и, к счастью, не проявляя никаких поползновений вступить с Лариным в контакт.
«Однако, нервничаешь, братец пидор, — не без злорадства отметил Иван Павлович. — А я вот спокоен. Спокоен и бодр, и готов к любым неожиданностям».
И первая неожиданность не заставила себя ждать: не успев даже додумать эту мысль до конца, Иван Павлович привалился к спинке кресла и сладко заснул.
Сначала ему явилась Таня. Потом — Таня…