Предполагалось, что они с Мартой останутся с матерью в Холломене, пока остальные будут путешествовать по миру, неся другим народам идеи покойного брата.
– Мне всегда казалось, – продолжала Мэри, ежась и бледнея, – что я засохну и умру, если сама не смогу путешествовать. Но знаете, Моше, оказалось, что Вашингтон очень далеко.
После приготовленного матерью семейства великолепного ужина они сидели в изысканной гостиной со множеством буйно цветущих растений и разговор опять вернулся к планам Кристианов.
– Понимаете, – объясняла мать, разливая кофе, – Джеймс, Мириам и Эндрю не могут пока уехать из Холломена. Еще не исполнилось сорок дней со смерти Джошуа.
– Сорок дней? – переспросил Моше, притворившись, что не понимает.
– Вот именно. Джошуа еще не явился к нам. Но он обязательно явится! Через сорок дней после смерти. По крайней мере, мы на это надеемся, хотя и не уверены. Может, он придет на третьи сороковины или на вторые – нам не дано знать. Миновало две тысячи лет, идет третье тысячелетие. Как мы можем судить? Если он не явится на сороковой день, братья и Мириам, конечно, уедут. Значит, им не суждено быть здесь, когда он придет. Я вообще думаю, что он покажется только женщинам – двум Мариям и Марте, хотя могу заблуждаться.
Она говорила уверенно, с радостью. И спокойно. И была в совершенно здравом уме. Моше оглянулся, стараясь понять, как относятся к теории матери остальные Кристианы, но не проник в их мысли за фасадом их светлых, безмятежных лиц.
– Дадите мне знать, когда он придет? – почтительно спросил он.
– Конечно, – тепло отозвалась мать. Остальные промолчали.
Внезапно Мэри подалась вперед. По ее полуоткрытым губам Чейсен решил, что она собирается сказать что-то важное.
– Я вас слушаю.
Мэри улыбнулась. За последние дни она стала очень похожа на мать.
– Пейте кофе, Моше. Остынет.