Дэн накинул на меня халат и укутал в него, высушил волосы, отнес в спальню и лег вместе со мной на свежие простыни, от которых исходил приятный запах. Как только голова коснулась подушки, мои глаза закрылись. Еще несколько секунд я слышала дыхание Дэна, а затем провалилась в сон.

Сначала, конечно, должны были состояться похороны, а затем поминки в доме. Прекрасный случай для моей склонной к драматическим эффектам матери во всеуслышание заявить о своем горе, явить его друзьям и родственникам. Но я ей не сочувствую. Она никогда не была хорошей матерью или женой, у меня с ней свои счеты, однако тем, что решила остаться с отцом, можно сказать, заслужила свой великомученический венец.

Учитывая содержание алкоголя в теле моего отца, с похоронами, в общем-то, можно было не торопиться, но мать не стала с ними тянуть. И я не виню ее за желание как можно скорее зарыть его в землю. Я понимала причину этой поспешности: как только она полностью избавится от чего-то неприятного, можно будет переключиться на что-нибудь другое. Я сама научилась этому у нее.

– Когда ты приедешь домой? – Ее голос был подобен удару ножа, хотя мы разговаривали по телефону.

– Я же сказала, мама: завтра утром.

– С тем мужчиной?

Я вздохнула. Кухню заливал солнечный свет, цветом напоминавший сливочное масло. Я проследила кончиком карандаша лежащий на столе луч.

– Пока не знаю. Может быть.

Она молчала целых тридцать секунд.

– Не жди, что я разрешу ему спать с тобой в твоей комнате. Не позволю превратить мой дом в бордель.

– Сказала ведь: я не останусь ночевать.

Я услышала, как щелкнула зажигалка и как она затянулась сигаретой. Представила, как дым заполняет ее легкие, как она задерживает дыхание, а затем выпускает дым из носа двумя облачками. Она что-то отхлебнула, возможно кофе, а я закрыла глаза, почувствовав невероятное сожаление, что человек, которого я так хорошо знала, постоянно причиняет мне столько горя.

– Похороны в десять часов. После этого все провожающие придут к нам. К тому времени, когда все разойдутся, станет темно, а ты будешь пьяна.

– Тогда хорошо, если у мня будет преданный шофер, верно? – Я старалась пропустить ее укол мимо ушей, но не почувствовать его было невозможно. Моя мать умела всадить занозу в больное место.

– Так твой друг не пьет? – Слово «друг», которое она выделила интонацией, прозвучало оскорбительно, но в этот раз я не пожелала быть задетой.

– Он пьет. Но мы отлично со всем справимся, мама.

Она фыркнула, и я услышала стук ее длинных ногтей по какой-то твердой поверхности. Это чашка для кофе, на которой изображен Эндрю. Ее любимая.

– Ты мне понадобишься, – после паузы заявила она с льстивыми нотками. – Мне нужно, чтобы ты пошла со мной в воскресенье на мессу.

– Я не хожу на мессы, и ты это знаешь.

– Они не прогонят тебя, Элспет, – резко сказала она. – Облегчишь душу, замолишь грешки. Глядишь – легче станет.

Я сильнее сжала трубку пальцами.

– Я не собираюсь замаливать чужие грешки.

Она засмеялась. В детстве я думала, что ее смех похож на звон колокольчиков на ветру. Я воображала ее сказочной королевой, совершенной и прекрасной, свято веря в ее безграничную любовь. Ее смех не изменился. Изменилось мое восприятие. Теперь он ассоциировался у меня со ржавой, заедающей калиткой, чьи петли норовят зацепиться за одежду и порвать ее, когда вы пытаетесь сквозь нее протиснуться.

– Приеду завтра утром, – сказала я. – Встречусь с тобой у церкви.

– По крайней мере я уверена, что у тебя найдется черное платье, – не преминула она снова меня уколоть. – И бога ради – подкрасься, хотя бы немного. А еще обещай, что не заставишь меня за тебя краснеть.

– Не больше, чем ты заставишь сама себя, – не осталась я в долгу, чувствуя удовлетворение и одновременно испытывая вину, услышав ее сопение.

Она повесила трубку, даже не попрощавшись. Да ладно, мне не привыкать. Тем более что мне нужно было сделать еще один звонок, которого я страшилась чуть меньше, чем звонка матери. Я набрала знакомый номер, но была переадресована на голосовую почту Чада.

Его жизнерадостное приветствие вызвало у меня улыбку. «Так, это Чад. Хватит уже завидовать, что вы не я. Давайте ваше сообщение».

Раздался гудок, и я начала:

– Чадди, это Элли. Папа умер. Похороны в субботу, завтра. Будет бдение у гроба. Мне кажется, тебе стоит приехать домой.

Говорить с аппаратом оказалось значительно легче, чем если бы мне пришлось сообщить брату об этом лично. О смерти отца я сказала спокойно, не испытывая почти никакого волнения, как если бы сообщала ему о смерти домашнего питомца или вообще незнакомца.

– Она захочет, чтобы я поехала с ней на кладбище. Думаю, мне придется это сделать. Ты бы мне очень там пригодился, братишка. – Горло у меня сжалось, и мне понадобилось сделать несколько глотков, чтобы продолжить говорить. – Она также хочет, чтобы я приехала домой. И я… я поеду. Думаю, мне надо поехать, обязательно надо. Ты бы не помешал мне и там. Я знаю – ты не хочешь приезжать домой, Чад, но это твой последний шанс с ним попрощаться. Может быть, тебе это тоже поможет.

Я не знала, имеет ли его голосовая почта ограничения по продолжительности записи, но, раз до сих пор не услышала предупредительного сигнала, продолжила:

– Я поеду с Дэном. Если ты приедешь, я бы хотела вас познакомить. Ладно, перезвони мне на мобильный. Похороны будут на кладбище Святой Марии. Потом все соберутся у матери. Я люблю тебя. Не забудь мне позвонить.

Я повесила трубку. Мой телефон звонил пару раз, но ни один из звонков не был от моего брата.

* * *

– Я не католик. Это имеет значение? – Дэн с опасением взглянул на фасад церкви.

– Не для меня.

Я глубоко вдохнула и еще раз поправила лацканы моего черного пиджака. Мне не потребовалось что-то покупать по такому поводу – мой гардероб и так был полон черно-белых вещей, – но я давно не носила этот пиджак, и он на мне висел. Мое тщеславие это как-нибудь бы пережило, но я знала, что королева-дракониха вперит в меня орлиный взор в поисках выбившихся из прически прядей, недостающих пуговиц, стрелок на чулках, изношенных стелек в обуви. Я даже не удивилась бы, если бы она поднесла к моим губам цветовой круг, чтобы сообщить, что этот цвет помады мне не идет.

– Ты прекрасно выглядишь. – Дэн погладил мое плечо. – Готова войти?

– Ты можешь уйти. – Я повернулась, чтобы видеть его лицо, продолжая комкать в руках носовой платок, то сжимая его до размеров шарика, то разжимая снова. – Иди! Тебе не обязательно проходить через все это. Эта скукотища затянется надолго.

Дэн наморщил лоб.

– Элли, ничего страшного. Я хочу быть с тобой рядом в эту минуту.

Мои пальцы задвигались быстрее, когда я перевела взгляд с него на церковь – люди шли нешироким, но неиссякающим ручейком.

– Дэн, я ценю твою поддержку, правда ценю, но думаю, что, может, мне лучше справиться с этим одной. Моя мать…

– Ты нужна там своей матери, – мягко перебил он, снова погладил мое плечо, а затем опустил руку и взял мою ладонь. – И кто-то нужен тебе самой. Ты хочешь, чтобы я остался.

Я не могла опровергнуть это утверждение, как и много раз до этого, когда Дэн уже доказывал мне правоту своих слов. Я обмякла, плечи мои ссутулились. Он обнял меня. Ничего чувственного в этом жесте не было, никакой похотью и не пахло. Просто близость и тепло живого человека. И он был прав. Мне нужно было, я хотела, чтобы он был рядом.

– Ну как, теперь готова? – спросил он несколько мгновений спустя, водя губами по моим волосам. – Кажется, все уже вошли.

Я кивнула, уткнувшись ему в пиджак, – сегодня Дэн надел строгий черный галстук, а я скучала без рыбок и танцовщиц хулы.[10] Проведя пальцами по мягкой ткани вверх-вниз, я отпустила его пиджак.

– Готова.

Дэн положил палец мне под подбородок и поднял кверху мою голову.

– Элли, помни, что я с тобой. Если тебе что-то понадобится, просто скажи.

Я кивнула – голос пропал от нахлынувших эмоций, справиться с которыми мне было еще не по силам. Дэн улыбнулся. И как обычно и случалось, улыбка Дэна вызвала у меня ответную улыбку.

Церковь Святой Марии небольшая, но симпатичная. Она стала местом моей конфирмации. В стенах этой церкви я впервые – и не однажды – исповедалась. Мое детство прошло здесь, под взглядом Девы Марии, и, войдя через тяжелые деревянные двери, вдохнув насыщенный запах, я словно переместилась назад во времени.