Волосы и усы оказались совершенно седыми, такими же длинными, как и раньше, но белыми. Лицо избороздили морщины забот и тревог. Я видела, какой след оставил на муже раскол в Круглом Столе, и переживала, что невольно послужила тому причиной.
Я старалась поймать его взгляд. Когда лошади остановились морда к морде и, как заведено у этих животных, принялись дышать одним воздухом, мы взглянули друг другу в лицо. Наконец с величайшей торжественностью он поднял руку, и я заметила, как блеснул золотой торк – шейный обруч Игрейны. Король хотел, чтобы его увидели все.
– Мне кажется, ты должна носить вот это, – тихо проговорил он и заставил жеребца сделать пару шагов, пока мы не оказались колено к колену. Я откинула дорожную вуаль, и муж осторожно надел мне на шею золотое кольцо. Потом повысил голос, так, чтобы слышали все, и распрямился в седле:
– Добро пожаловать домой, моя королева!
Окружавшие нас всадники радостно меня приветствовали, а Артур развернул жеребца, и мы поехали рядом.
– Думал, ты уж никогда не вернешься, – продолжал он в то время, как люди уступали нам дорогу. Бедивер, Кэй и знаменосец ехали впереди. – Год показался таким долгим.
– И для меня тоже, – ответила я. Несколько минут мы ехали в молчании, поскольку говорить о личном было неудобно.
– А кто остался в Камелоте? – наконец спросила я, потому что не находила в толпе встречающих другого лица, которое искала.
– Гавейн со своими людьми. Теперь он мой помощник.
– Не Бедивер? – я слегка удивилась, предполагая, что именно он должен был получить должность, которую занимал когда-то в молодости. Хоть и однорукий, он обладал более трезвой головой и здравым рассудком, чем оркнеец.
Артур покачал головой.
– Как сын моей сестры, Гавейн ближе других стоит к трону. И вполне естественно, его должны считать одним из моих преемников, если со мной что-нибудь случится.
Жеребца волновало присутствие моей кобылы. Он сворачивал набок голову, приоткрывал губы, обнажал зубы. Артур дернул повод, заставляя его держать голову прямо. – Ты должна знать, Гвен…
В Карлайле Гавейн был самым твердым твоим защитником и пришел в ярость, когда узнал, что совершили с тобой его братья и сын. Он хотел ехать тебя встречать, но я не мог оставить Камелот пустым.
– А Мордред, – решилась спросить я и почти пришла в ужас от того, что услышала.
– По-прежнему в Винчестере у союзных племен, – тон Артура был холодным и безразличным. И оставив эту тему, я стала просто наслаждаться своим возвращением домой.
Вдоль дороги стояли самые разные люди: фермеры, свинопасы, кузнецы, тележные мастера – все бросили работу, чтобы посмотреть на нашу кавалькаду; торговцы, купцы, гонцы, пасечники, перевозящие ульи на новое место, знать, спешащая ко двору, – то есть все, для кого путешествие было жизненно важным делом, сворачивали к обочине и давали нам проехать. Сначала, завидев знамя, они, как правило, молчали, но, узнав рядом с королем меня, разражались приветственными возгласами.
Поняв, как скучал по мне простой люд, я почувствовала, что тронута до глубины души, и слезы благодарности навернулись на глаза.
Ни знать, ни рыцари, погрязшие в политике и придворных интригах, а народ. Народ нашей страны радовался и веселился, лелеял новые мечты и обретал надежды – и все потому, что я вернулась домой. Я соприкоснулась с подобным после ночи в пещере: с земной мечтой человечества. Я отзывалась на ее песню, как гудящая на ветру арфа. Она давала мне цель, которая претворялась во всех моих действиях, в самой сути души. Именно она сформировала Артура таким, каким он был, когда мы жили вместе. И хотя в ней, вероятно, не было ничего святого и возвышенного, я не могла уже отрешиться от людской мечты, как Ланс – от поисков духовной жизни и Артур от любимого дела.
Когда на возвышенности показался Камелот, меня захлестнула волна радости. Я нашла свой Грааль – и внутри себя, и во внешнем мире – и поняла, как благословенно мы были счастливы.
Впервые после Карлайла жизнь при дворе начала входить в нормальное русло. Мы с Артуром осторожно сближались. Когда я пыталась что-то рассказать ему о Джойс Гарде, он не желал слушать, резко меня обрывал. И хотя вместе в постель мы ложились от случая к случаю, правили заодно как нельзя лучше.
Возникли трудности с доставкой соли во внутренние регионы. Мы реорганизовали всю систему и направили Кэя в Дройтвич, чтобы он проследил, как нововведения претворяются в жизнь. Из-за отсутствия новых рекрутов пришла в упадок королевская служба гонцов. Но после того, как мы издали указ, согласно которому уменьшались подати с семьи, один из членов которой хотел выполнять эту трудную работу, от желающих у нас уже не было отбоя.
Ко всему прочему возникли проблемы с конными фермами в монастыре Южного Уэльса. После смерти Иллтуда за работу с лошадьми монахи стали требовать плату, на что Артур ответил, что, поскольку речь идет о его кавалерии, которая охраняет житницы, они тоже должны вносить свой вклад в воспитание животных. Узнав об этом, церковники разразились пространными речами, поэтому Артур, чтобы прекратить пререкания, поручил Гвину взращивать коней на пастбищах вокруг Гластонбери.
Я приложила все усилия, чтобы лучше узнать новых людей, и больше времени проводила с фрейлинами. И изо всех сил старалась не думать о тех, кто уехал в Бретань, о Персивале, пробывшем при дворе не больше года и отправившемся в паломничество в Святую Землю, о рыцарях, погибших во время испытания.
Но болезненней всего была память о Гарете. Как и в Джойс Гарде, здесь всем не хватало добрейшего воина, и, обустроившись, я разыскала Линетту, которая осталась при дворе помогать Инид вести хозяйство во время моего отсутствия.
Она сидела на пороге своего жилища на солнышке и что-то шила, а малыш играл у ее ног. Поздоровавшись, я рассказала, как глубоко переживают Ланс и остальные рыцари гибель Гарета, и выразила надежду, что девушка не винит их в смерти мужа.
Вдова Гарета медленно подняла на меня глаза, и ее взгляд оказался таким же тяжелым, как у жены Кимминза.
– Откровенно говоря, миледи, виновных достаточно: король, который приказал страже идти без оружия, Ланселот и его люди, которые принялись спасать вас силой, Агравейн, затеявший с ними ссору. Никто толком не знает, чья рука нанесла удар… Поэтому я все оставляю на суд богов, а мне при трех детях и хозяйстве некогда заниматься обвинениями. – Она встряхнула крохотную рубашечку, которую шила, перевела взгляд на малыша, и ее лицо потеплело. – Знаете, я все еще его оплакиваю – молча, по ночам, чтобы не разбудить младших. Но мы это как-то все-таки перенесли. А вот Гавейн не может. Кто-то должен ему помочь – горе грызет его заживо, как отрава в крови.
Ее слова оказались правдой. Рыжеволосый оркнейский принц сеял гнев везде, где бы ни находился, и даже самое мимолетное замечание приводило его в ярость, как будто его боль требовала отмщения.
– Я рад, что вы вернулись, – произнес он, когда мы впервые встретились наедине. – Но я хотел бы, чтоб и проклятый бретонец нашел в себе мужество возвратиться в Камелот. Нет, так легко ему не ускользнуть. Знайте, когда-нибудь я заставлю его заплатить за то, что он зарубил того самого мальчика, который его так боготворил.
– Ох, нет, Гавейн, – в ужасе воскликнула я: ведь он считал, что Ланс сам обрушил роковой удар. – Ланселот был на коне, а перед ним – я. Он даже не вытаскивал меча.
– Я должен был знать, что вы станете его защищать, ваше величество. – Сын Моргаузы холодно смотрел на меня. – Даже король этого не признает. Но я знаю… я чувствую сердцем – трус напал на него. Гахерис, Агравейн и даже мой сын Гингалин, перед тем как умерли, имели возможность сражаться. Но зарубить моего невооруженного брата – поступок презренный, порочащий честь моей семьи… И я не успокоюсь, пока не отомщу!
Гавейн не хотел слушать никаких объяснений и становился все мрачнее и мрачнее.
– Не знаю, что и делать, – вздохнул как-то вечером в июне Артур. Он медленно вышагивал по комнате, а я распускала волосы. – Он уже несколько месяцев заставляет меня в отместку за смерть Гарета начать преследование Ланселота.
– Может быть, со временем он прислушается к голосу рассудка…
– Не похоже. Со смерти брата скоро год, а он не в силах смириться с потерей. Я надеялся, что отец Болдуин сможет его успокоить, но даже церковь не способна унять его жажду крови.
Я вспомнила о кровной мести оркнейцев против Пеллинора и Ламорака и поняла, что Артур прав. Наследственная вражда, эта Немезида кельтов, всколыхнула все нутро Гавейна.