Настроение немного улучшилось, правда, ненадолго. Как только я вышла на улицу и огляделась, вдруг поняла, что не имею никакого понятия, зачем, собственно, вообще я покинула квартиру и в каком направлении теперь мне следует выдвигаться, ведь Дмитрий Николаевич по-прежнему молчал.
И в таком же тягостном и одиноком молчании я провела еще некоторое время, пока ноги сами не привели меня к пустующей детской площадке. Сбоку, на скамейке, был слышен громкий смех парней и девчонок, которые по своему возрасту были близки скорее ко мне, чем к тем, кому эта самая площадка, по идее, предназначалась. И я присела на качели, справедливо рассудив, что вряд ли так поздно найдется кто-то желающий на них покачаться.
Слегка оттолкнувшись от земли, начала раскачиваться, постепенно набирая высоту. В памяти тут же всплыли счастливые детские воспоминания, как будучи маленькой девочкой я играла на этой площадке, качалась на этих же самых качелях…
Пальцы крепче сжали железные прутья, и старая краска под ними хрустнула, прилипнув к влажной руке. Подав корпус вперед, я постаралась раскачаться еще сильнее. Выше, еще выше…
Помню, когда качалась здесь после школы, лет десять назад, я смотрела на крыши стоящего впереди дома и представляла, что стоит мне отпустить руки, и я взлечу наверх, как самолет, и улечу далеко-далеко! Прямо к папе на работу! И он увидит меня и уйдет пораньше, чтобы вместе со мной летать над городом…
Я грустно хмыкнула, посмотрев вверх, на крышу девятиэтажки, которая когда-то казалась мне настоящим небоскребом, за которым ненавистная «работа» прячет моего папу.
А ведь один раз я попыталась. Отпустила руки… И полетела носом в землю. И уже через час я была счастливым обладателем гипса на руке, сотрясения мозга… И папы. На целых два дня. Конечно, над городом не полетаешь особо со сломанной рукой, но я была настолько счастливой!
Надо же, я ведь сама не заметила, как из умного и предприимчивого ребенка превратилась в послушную лицемерку, которая потеряла самое главное — способность бороться. Вместо этого я научилась приспосабливаться. Во всем приспосабливаться. Этакая мимикрия взрослой человеческой особи, чтобы не свихнуться от разочарования в жизни.
Краска под пальцами снова приятно хрустнула и слегка осыпалась на рукав. А что, если это и правда работает? Сломанная рука десять лет назад не показалась мне большой жертвой, чтобы привлечь к себе папино внимание. А какая жертва должна быть сейчас? Что надо сделать такое, чтобы мои родители смогли бы ко мне прислушаться? Чем надо пожертвовать, чтобы они выслушали меня и, самое главное — услышали?! Что, черт возьми, должно произойти?!
Я задумчиво разжала пальцы и перетерла между ними краску, налипшую на кожу. Помню, как я плакала, когда упала, как болела сломанная рука…
Но незатейливая мелодия звонка вырвала меня из мрачных мыслей, заставив мое сердце исполнить сальто и замереть на месте.
— Да?
— Привет, — родной голос на другом конце звучал устало и немного недовольно. — Можешь говорить?
— Да!
— Прости, я только освободился, сложный денек выдался…
— Ничего, все в порядке, я понимаю! — удивительно, но вся обида будто испарилась. Господи, я готова простить ему все, что угодно, даже то, что сама накрутила, лишь бы просто слышать его голос.
— Я через десять минут буду около твоего дома.
— Подожди, я не дома, забери меня около сада яблоневого, который по дороге в школу, если от меня ехать, знаешь?
— Да, — отозвался Лебедев. — Ты уже там?
— Минут через пять подойду прямо к дороге.
Пока говорила это, а потом попрощалась с Дмитрием Николаевичем, я уже направлялась к обговоренному месту. Немного напрягало полное отсутствие какого-либо освещения от той самой детской площадки и на протяжении всего сада, но вскоре я вышла к дороге, где меня уже ждал старенький «фокус».
По хозяйски открыв дверь и сев рядом с химиком, я почему-то никак не могла отделаться от какого-то противного ощущения тревоги. Почему я волнуюсь?! Вот ведь он, рядом со мной, устало улыбнулся, поздоровался и повез нас домой. От этих мыслей на душе даже чуть потеплело. Я еду домой…
Хотелось хоть что-то сказать, потому что молчание стало немного давить. Понятное дело, что он злится, что я не рассказала ему о Евгении. Но, судя по всему, этот диалог должна была начать именно я. А я боюсь. Серьезно! На тот момент, как мы подъехали к его дому, в моей голове уже выстроилась целая вереница различных вариантов оправдания собственной глупости и безответственности. Собственно, все они в итоге сводились к этой самой глупости и безответственности. Понять и простить — это единственное, что я могла предложить Дмитрию Николаевичу. Но что-то глубоко внутри меня подсказывало, что будь мы на месте друг друга, то лично меня бы такой расклад не устроил. Глупость и безответственность — это не повод предавать доверие.
— Мы сегодня в молчанку играем? — Лебедеву, видимо, надоело мое тягостное молчание. Он открыл форточку и привычно закурил на кухне. — Расскажи хоть, что за ухажер у тебя появился?
— Перестань, ты же знаешь, мне не нужны никакие ухажеры, — буркнула я, нахмурившись. — Это мама приставила ко мне нашего семейного юриста…
— Смекалистый мужик, через маму решил подобраться, — язвительно заметил Дмитрий Николаевич. Только сейчас я заметила, что он не просто уставший, как может показаться на первый взгляд. Нет. Он зол. По-настоящему зол. Невероятно зол. Он курил так нервно, словно прямо сейчас в его жилах закипает кровь.
— Да ни к кому он не хотел подбираться! — диалог выходил не очень, но выдавать более менее информативные ответы у меня тоже не получалось. — Я его вообще не интересую! Ему же тоже деваться некуда! Он с родителями моими работает, я говорила с ним, он предложил…
Тут я запнулась, увидев, как с горечью и иронией усмехнулся Дмитрий Николаевич. Господи, что я вообще говорю?! Если задуматься — это ведь полнейшая ересь!
— Предложил поиграть на публику? — Лебедев затянулся и поднял на меня глаза. Глаза, полные такого холодного и колкого льда. — И ты согласилась?
— Я…
— Ты согласилась.
Это уже был не вопрос. Он затушил в пепельнице окурок и тут же закурил новую сигарету. На кухне повисла тишина. Такая невыносимая, будто наэлектризованная тишина. Я застыла посередине кухни, опустив руки, смотря, как на каждом тяжелом вдохе химика поднимаются и опускаются его широкие плечи.
— А что мне надо было сказать?
— Начнем с того, что тебе надо было сказать об этом юристе мне. С самого начала! — его голос чуть повысился. Похоже, что он с огромным трудом себя сдерживает. — Давно он нарисовался? Сегодня?
— Нет, — выдохнула я. Я понимаю, что все, что я скажу только еще больше распалит его ярость, но я и так уже погрязла во всем своем вранье, молчании, притворстве… — Раньше.
— Почему ты не сказала? — а сейчас в его голосе прозвучала практически обида. Почему я не сказала? Почему не доверилась? Почему?
— Потому что боялась…
— Кого? Меня?! И что, так лучше? Я не прошу многого, я просто хочу, чтобы ты мне доверяла! — он снова повысил голос, а потом, отвернувшись к окошку, прошипел: — Черт, влюбился, как дурак!
— Дмитрий Николаевич…
— Ты могла бы рассказать обо всем мне, а теперь получается, что я вижу самодовольного хмыря, который нагло козыряет именем твоей мамочки и говорит, что он должен доставить тебя домой. Как, скажи мне на милость, я должен на все это среагировать?! А теперь узнается, что вы еще и успели все обсудить, хочу заметить, без меня, и договорились немного поиграть. Дмитриева! Такие вы классные! Скажи, а мне-то какая роль во всем этом спектакле отведена?!
В конце своего монолога он не кричал, но говорит эти слова таким ледяным тоном, что кажется, все вокруг нас замерзло и превратилось в лед. Я задышала часто, готовая вот-вот разрыдаться. Мне было жаль, откровенно жаль, что я не подумала, не рассказала обо всем ему. Но в последний момент, прежде, чем я в очередной раз хотела сказать, что мне жаль, теперь уже вслух, а не про себя, в моей голове будто что-то переключилось.
— И что же мы бы с тобой придумали? — тихо проговорила я и своим дрожащим голосом приковала к себе взгляд химика. — Что бы мы сделали?! Пошли бы к моей маме и высказали бы наше недовольство?! Вы просите меня доверять вам, Дмитрий Николаевич?! А я вам кто?! Простите, но я до сих пор не могу понять, ученица я? Жена? Любовница? Дочь? Вы сами-то хоть можете разобраться, что с нами происходит? Почему я? Зачем вам это все?! Вы сами-то понимаете, что будет дальше? Выпущусь я, закончу школу? А дальше что?