— Мария!

— Я не могу помочь тебе. Придет время, и ты испытаешь скорбь и чувство вины. Ты отнял у брата, брат отнимет у тебя.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Я говорю о жизни и смерти, — таинственно ответила она.

Раздраженный Три-Вэ поднялся с пола и сердито молча уставился на старуху.

Покрытая шалью голова склонилась к поджатым коленям, старушечье лицо спряталось.

— Никому не пожелаешь такого дара, как у меня, — сказала Мария.

3

Знойным августовским днем дом на Бродвее с красной крышей из кровельной дранки украсился цветами. Донья Эсперанца умерла. В Лос-Анджелесе еще был жив обычай вместе горевать. В случае чьей-нибудь смерти знакомые покойного приходили выразить свои соболезнования родственникам и помочь пережить день и ночь перед похоронами, пока гроб стоит в доме. Приходили все, независимо от званий и сословий. Приходили и богатые, и бедняки. Женщины приносили еду. Обеденный стол Ван Влитов пришлось раздвинуть во всю длину. Он был накрыт тончайшей камчатной скатертью и весь заставлен яствами, среди которых были окорока, треугольники empanadas[24], картофельный салат, гуакамола, огромные вазы с нарезанными тонкими дольками апельсинами, маринады, финики из ближайшей пустыни, свежие оладьи, только что снятые со сковороды, воздушный пирог, шоколадный торт, сладкий кекс с поджаристой корочкой.

Все запахи заглушал аромат роз. Многие сады лишились утром своих самых красивых цветов, которые перекочевали в малую столовую дома Ван Влитов, где стоял лакированный деревянный гроб. Малиновые розы покрывалом устилали его крышку, а белые стояли в высоких вазах. Самые маленькие цветы помещались в ликерных бокалах, расставленных по подоконникам. Подобное цветочное изобилие было обычным для Лос-Анджелеса, где выращивание цветов не требует никаких усилий. Вокруг гроба, однако, не стояли стулья для главных плакальщиков. Это было единственным отступлением от местных традиций.

Бад и Три-Вэ встретились у гроба матери впервые после их драки. Они долго и напряженно смотрели друг на друга, потом Бад резко повернулся и ушел на веранду. Три-Вэ и Юта перешли в гостиную, где на камине, прямо под портретом дона Винсенте, стояла в рамке фотография доньи Эсперанцы. У Юты снова вырос большой живот. Она все пыталась унять Чарли Кингдона, смуглого любопытного и очень живого малыша, когда принимала соболезнования от гостей.

Весь день люди шли в дом Ван Влитов, ибо застенчивую донью Эсперанцу очень любили. Весь город разделил скорбь семьи: люди, которые осели здесь давно, как Хендрик, и недавние поселенцы, одетые в черное престарелые дамы, приходившие оплакивать покойницу, и их мужья, дети и внуки тоже плакали, ибо считалось, что умерла их родственница. Франц Ван Влит, бакалейщик, пришел, сел на стул в холле и так и не вставал с него до самого конца церемонии. Рядом сидела его дородная жена-испанка, которую он привез с севера, откуда-то из-под Монтеррея. Пришли и бурильщики из бригады, которая работала на Бада, его друзья.

Отсутствовали только те, которых все называли «мамиными людьми», ибо они уже простились с последней урожденной Гарсия. Боль их утраты была велика. У покойной было доброе сердце. Об этом сказал Хендрик. Обычно совсем не возвышенный голландец, рыдая, вопросил:

— Какой прок будет Лос-Анджелесу от двух железных дорог, трамваев, множества туристов, электричества и всей нефтяной индустрии, если перестало биться сердце благородной испанки?!

Наутро после похорон Марию нашли мертвой в ее клетушке на чердаке. В руках она сжимала мешочек из кроличьей шкурки со своими амулетами.

4

Туманным декабрьским утром Три-Вэ искал нефть вблизи Сан-Падро. Смерть матери ошеломила его, но желание найти нефть не пропало. К полудню он приблизился к крутому бурому холму. Спешившись и держа лошадь в поводу, он поднялся на его вершину, где скалы пирамидой громоздились одна на другую. Это был его ориентир. В соленом воздухе над головой у него шумели чайки. Море было затянуто сплошным туманом.

Наслаждаясь уединением, Три-Вэ достал из седельной сумки пакет с едой, которой его снабдила Юта. Она, как всегда, приготовила слишком много, поэтому, насытившись, он откинулся на спину и стал швырять хлеб чайкам, которые тут же устроили из-за него драку. Три-Вэ расслабился. Мысли текли сами по себе. Ему почудилось, что он на острове, и вспомнилась древняя легенда о Калифорнии: «Знай же, что по правую руку от Индии лежит остров Калифорния, от которого рукой подать до Земного Рая. Остров этот населен смуглыми женщинами, среди них нет ни одного мужчины, и они живут как амазонки, их сила огромна, а храбрость велика». Перед его мысленным взором возник образ матери, когда она еще была молода: высокая, статная, темноволосая... «Их остров неприступен: крутые утесы вздымаются посреди его, скалистые берега обрываются прямо в море. Оружие у тех женщин только золотое, как и сбруя диких зверей, которых они приручили и на которых ездят верхом. И, кроме золота, на всем острове нет другого металла...»

Голова Три-Вэ качнулась, словно он почувствовал чье-то приближение. Подмышки у него мгновенно вспотели. Встав на колени, он нагнулся и прижался щекой к сухой холодной земле.

— Она там, — проговорил он. И в ту же секунду ему показалось, что он почуял запах нефти, навсегда завладевший его сознанием: насыщенный нефтяной запах brea. Его темные глаза увлажнились.

Это пустынное место недалеко от Сан-Педро называлось Сигнал-хилл. Три-Вэ купил здесь по дешевке десять акров, нанял бригаду бурильщиков, и началась работа. Он всегда был неважным начальником, но рабочие попались неплохие. Бог ведает, где и как они ошиблись, но только на глубине 2061 фута они потеряли бур и не смогли его выловить. Три-Вэ купил новый бур и стальной трос, который был прочнее пеньки. Они перенесли установку в другое место и опять принялись бурить. И снова ни намека на нефть.

Глубина шестой скважины достигла уже почти трех тысяч футов, когда Юта визгливо закричала, что у них осталось меньше сотни долларов. Она уже нянчила к тому времени их второго сына, Тома, которому было три месяца. Пока Юта кормила малыша, Три-Вэ усадил Чарли, непоседливого двухлетнего мальчугана, себе на колени. Прижав к себе Чарли покрепче, Три-Вэ откинулся на спинку стула. Наступило странное расслабляющее облегчение. «Деньги кончились, — подумал он. — Наконец-то они кончились». Странно, но почему-то эта мысль притупила то чувство вины, которое не отпускало его со дня исчезновения Амелии.

— Нельзя нам жить в Лос-Анджелесе, — проговорил он.

Юта согласилась.

— Мы должны уехать. На то есть воля Господа.

В последнее время все свои решения она отождествляла с божественной волей.

Они переехали чуть севернее в Бейкерсфилд, жаркий тихий поселок в удаленной от побережья долине. Юта взяла в долг у свекра денег и сняла большой квадратный дом со множеством спален, которые она стала сдавать «порядочным леди и джентльменам». Она прослыла раздражительной хозяйкой, но зато у нее всегда была хорошая кухня и пирожки к каждому приему пищи.

Три-Вэ теперь редко спал с женой в их спальне наверху.

Он работал на «Юнион ойл», вел геологоразведку. Разъезжал по округе в рессорном фургоне, набитом современными романами, сборниками стихов и географическими картами. Была там и кирка, компас Брантона, куль сена, мера зерна, 10-галлоновый бочонок с водой, два брезентовых бурдюка с ромом и запас бекона. Ромом и беконом он делился с пастухами-басками, которые встречались ему в пути. В горах под звездным небом он жевал ломти хлеба, отрезанные пастухом от огромного круглого каравая, а пастух в это время жарил его бекон. Баски сошлись с Три-Вэ в основном потому, что испанский был для них вторым языком, как и для него. Они могли с ним потолковать о том о сем. Он отдыхал с ними на привалах. Им доставляло удовольствие рассказывать ему о необычных скальных формациях, о нефтяных выходах на поверхности земли, о местах, поросших бурой травой, что тоже было верным признаком наличия нефти.

Вдали от Лос-Анджелеса, где остались пережитые им поражения, измены, чувство вины и воспоминания, вдали от своего брата Три-Вэ чувствовал странное умиротворение.

5

Бад стоял перед особняком в стиле королевы Анны, где он когда-то жил. Вернувшись из бесполезной поездки во Францию около полутора лет назад, он занял номер на втором этаже отеля «Надо», что на углу Спринг и Ферст. С тех пор он ни разу не переступал порог дома, который выстроил для жены. У Лию теперь было свое дело, но вместе со своей женой Хуанитой он продолжал следить за домом.