— Он мою точилку сломал! — бросилась за помощью Эля.
Во втором классе она была готова Максимихина убить сама. К четвертому поняла, что это лучше сделают взрослые.
Учительница поморщилась.
— Максимихин, силу девать некуда? Расставь парты для урока музыки.
И все. Эля опешила. Значит, его наказывать не будут?
Она собрала прозрачные осколки, зажала в кулак. Больно. Надо отомстить. Она устроит ему такую жизнь… Как же больно! Он трижды подумает, прежде чем у нее что-то сломать. Стекло в кулаке хрустнуло. На ладони — ни кровинки, только красные вдавлинки.
Сашка улыбался, показывая свои кривые зубы с выступающими клыками. Лешка Дятлов что-то ему рассказывал. Максимихин вертел в пальцах недоточенный карандаш. И улыбался.
— Сейчас покусает, — показал карандашом на Элю Сашка.
Первым желанием было схватить карандаш и воткнуть его в улыбающееся лицо. Но она успела пройти мимо и остановилась уже около его парты. А на ней открытый пенал. Сердце заколошматилось. Схватила пенал и прыгнула в коридор. Оттуда в туалет. Карандаши — пополам, ручки пополам, а что не ломалось, то разбиралось. Прыгали по кафелю пружинки.
— Пенал отдай! Дура! — орал в коридоре Максимихин.
— Подавись своим пеналом! — выбросила за порог остатки Эля.
Сашка заорал, чуть дверь в туалет не сломал. Набежали учителя. Развели. Провинившихся отправили вниз, к директору.
— Детишки-то растут, влюбляются, — вздыхала Ирина Александровна.
Эля смотрела в сторону. В кабинете директора она была впервые, но разглядывать картины, цветы и ковер не стала. От стучащего сердца в голове стоял шум. Опять она погорела на Максимихине. Ведь зарекалась к нему близко подходить!
— Так направьте их энергию в мирное русло, — негромко говорила директриса. — Что же они у вас карандаши ломают? Сейчас карандаши, позже друг за друга примутся?
Директриса и стол казались одним целым, оба были большие и улыбчивые. Но за улыбкой была резкость.
Эля хмыкнула. Ага, любовь, как же! Держи карман шире! Война! И никакой пощады.
— Подавись своими карандашами, — бросил ей в спину Максимихин, когда они вышли за дверь, оставив взрослых самих разбираться с детским поведением. Вернул ей ее же пожелания после сломанной карусели.
Ну и подумаешь, целее будет.
— Он не нарочно, — рассуждала на классном часе отличница Машка Минаева. Маленькая, худенькая, волосы туго собраны в косичку, личико остренькое, как у хорька. — Одна точилка не может сравниться со всеми карандашами.
«У, правдорубка…» — привычно прошептала Алка. Минаеву никто не любил. За натасканность. За четкость ответов. За всегда сделанные работы и подготовку к урокам. За холодность. За нежелание помогать другим. Списать контрольную? Даже не мечтай. Взять домашку? Легче у голодного тигра кусок мяса отобрать. С ней иногда пытались дружить из-за выгоды. Но дольше месяца мало кто выдерживал.
— Это она специально все подстроила! — подпрыгнул на месте Лешка.
Тянет руку, словно ответить хочет, но говорит без разрешения. Слова у него налезают друг на друга, торопясь, как будто их специально в один комок лепят.
— Помните карусель? Она за нее мстит. Специально дала поломанную точилку. Чтобы потом на Максика свалить.
— Врешь ты все! — кинулась на Дятлова Алка. — Трепло!
— Да он сам взял! Без спроса! — подалась следом за подругой Эля.
Но их уже разнимали. Ирина Александровна стучала журналом по столу. Хохотал на галерке всегда всем довольный Андрюха Когтев, клонился к нему Костик Борисов.
Элю с Дроновой выгнали в коридор, и классный час сразу потерял смысл. Потому что разбирать проступок без участников глупо. Но за дверью еще что-то кричали. Кажется, Минаева пыталась доказать, что должна победить дружба.
— Вот ведь гады! — злилась Эля, баюкая ушибленную руку на коленях.
— Ничего! — бодро встряхивала челкой Алка. — Мы им еще покажем.
Было в этих уверенных словах нечто щемяще-приятное. Вот это друг. Алка никогда не подведет. Все-таки созвучие имен многое значит.
— Мы им отомстим! — Эля выпрямилась.
— Война! — радостно заверещала Дронова и раскрыла ладонь.
— Война! — звонко хлопнула по предложенной руке Эля.
У Алки ладонь узкая, с длинными пальцами, заканчивающимися некрасивыми маленькими ноготками, а у Эли круглая, крепкая, с небольшими сильными пальцами. Вдвоем они всех победят.
Достойной мести никак не получалось. Сашка все так же ходил, тряс чубом, улыбался, демонстрируя кривые зубы. Ставил подножки на физкультуре, писал гадости на доске перед уроками. А то принимался «икать» иголкой. Вставлял в карандаш булавку и начинал легонько стучать сталью о край парты. Получался квакающий звук. С гулким эхом, будто в жестяном ведре. Звук носился по классу, отовсюду и ниоткуда конкретно.
— Прекратили! — с напряжением в голосе приказала Ирина Александровна, и ее темные глаза налились нехорошей тяжестью. Посмотрит — убьет.
— А чего Сухова не слушается?.. — как бы между делом протянул Сашка.
У Эли от неожиданного заявления упала ручка. Рядом с ней карандаш с булавкой.
— Сухова! Дневник на стол! — припечатала Ирина Александровна. — Еще один срыв урока, и я вызываю родителей!
Учительница высокая и худая, но голос у нее такой, что мурашки бегут по спине. Ой, как страшно. Эля понесла дневник к учительскому столу. От несправедливости щипало в переносице. Кричать бессмысленно, ничего не докажешь. Надо мстить, так же цинично и жестоко.
Чтобы избавиться от несправедливого замечания в дневнике, Алка предложила вырвать страницу. Дернули неудачно. Вечером пришлось объясняться с отцом.
Папа сидел в кресле, устало постукивал дневником по коленке. Перед Элиными глазами мелькал Микки-Маус, наклеенный на обложку. Мышонок улыбался, хитрые глаза смазанно скакали туда-сюда.
— Так не бывает, — словно на последнем издыхании говорил папа. — Ты не виновата, а все на тебя свалили.
— Просто он дурак.
Оторвать взгляд от наклейки не было никакой силы, а потому в глазах уже рябило от двадцати пяти ушей, хвостов и белых манишек.
— Он один дурак или все?
— Один.
Эля отвернулась.
Зачем-то вспомнилась лошадка из карусели. Родители тогда не ругались, сказали, сама виновата, зачем взяла в школу. И в какой-то момент ей показалось, что утром карусель в портфель она положила только для того, чтобы Максимихин ее сломал. Что ей самой было приятно такое внимание. А ведь ничего такого не хотела, всего лишь похвастаться.
— Саша не может ни с того ни с сего задевать тебя. Наверное, ты сама от него что-то хочешь.
Ну, конечно, это любовь! Папа, а туда же! Какая любовь к этому ненормальному?
Стало обидно и как-то сразу жарко. Эля засопела, пытаясь сдержать слезы. Нос хлюпнул.
— Ну, ну, ну, — растерялся отец. — Он виноват, он.
Папа сгреб Элю в охапку, усадил на колени. А она все сгибалась, пытаясь свернуться в клубочек — когда тебя мало, то и беда твоя уменьшается.
С этого момента ей уже не хотелось никому мстить. Месть выходила какая-то неправильная. Если смотреть по фильмам, тот, кто мстит, получает от этого удовольствие. А тот, кому мстят, страдает и каждую минуту просит прощения. Розовощекий откормленный Сашка на страдающего не тянул.
Эля постоянно теперь смотрела на него, потому что сердобольная Ирина Александровна на последнее полугодие началки посадила их вместе. Довольный Максимихин в наглую списывал, таскал конфеты из бокового кармашка рюкзака. Эля колошматила его по острому плечу кулаком, тыкала карандашом в бок, забрасывала учебники за учительский стол, шуршала бумагой, когда он отвечал. Сашка улыбался. Все время криво, как истинный злодей. Дергал одним углом рта, обнажал кривые зубы. Вокруг глаз собирались морщинки. Кожа, как всегда, шелушилась.
Максимихин не оставался в долгу. Он ставил Эле подножки. Обрывал вешалки на куртках, выкидывал в коридор ластики, ронял тетради.
Алка скалила зубы в улыбке и обещала новую месть. Страшную. Кровавую.
Расставаться с начальной школой было не жалко — новая, почти взрослая жизнь обещала большее, манила круглосуточным удовольствием и безграничной радостью.
Переход в среднюю школу принес с собой неожиданное разделение на касты. Класс стремительно расползся по группкам. К шестому классу Когтев с Борисовым айсбергом уплыли в Антарктику двоечников. Сашка с Лехой пробились в лидеры. При этом пришлось немного подраться с Гариком Арзумовым. И не было больше рядом Ирины Александровны, способной любое недовольство объяснить влюбленностями. Стройная шеренга отличников замкнулась на Машке Минаевой и Севке Костылькове. Эля с Алкой болтались в середняках, что Дронову страшно злило. Ей все казалось, что их норовят столкнуть в изгои, к Арзумову и Хоплину, и надо было что-то делать, чтобы вырваться из болота.