Глава 42
Мне было настолько не до себя, что я даже не спросила, куда мы едем. Глубоко насрать, как-то так. Хоть обратно в больницу, хоть прямиком в ад, только чтобы там сказали, что с Денисом всё нормально. В ушах стояли хлопки – снова и снова. Снова и снова. Сухие, плотные. И, как бы это… БЕЗРАЗЛИЧНЫЕ. Им похрену кого. И всё-таки каждый, как будто прямой наводкой в меня. «Пах! Пах!» Осязаемо до вздрагивания. Даже больно. Ладони горели, казалось, в них вплавился воронёный ствол – шероховатая смерть с запахом машинного масла – и не избавиться теперь… Мучительно и до тошноты, до одури страшно.
Я даже не заметила, как мы остановились, как Медведь обошёл машину и открыл дверь с моей стороны. Но когда он попытался взять меня на руки, чтобы вытащить – взорвалась. Истерила, орала, брыкалась. Он заволок меня на третий этаж, жёстко удерживая на плече одной рукой, другой открыл массивную железную дверь. Грохнул, закрывая её изнутри, засовом, и наконец сгрузил меня на диван. Я тут же забралась на него с ногами, сжалась в комок у стены и, крупно дрожа, уставилась перед собой. Уже не орала. Но и прийти в себя не могла.
Медведь вышел из комнаты, а когда вернулся, я уже просто сидела на краю дивана и, подсунув руки под бёдра, тупо качалась вперёд-назад, думая всё о том же. Он встал передо мной, поразглядывал.
– Когда Дёня рассказал мне про тебя, я охренел. Когда попросил приглядеть за тобой в случае чего – послал его на хер, потому, что это ненормально, спать с ровесницей своей дочери. Так ему и сказал. А всё равно, знаешь, что-то шевельнулось внутри. Подумал, ну а хрен его знает, всякое же в жизни бывает. А вдруг? – Помолчал, не отводя от меня внимательного взгляда. Усмехнулся. – Но когда приехал за тобой в эту твою вонючую халабуду, честно – расстроился. Денис мне ближе чем кровный брат, я за него голыми руками порву, а тут… Всё так банально: девочка-припевочка, из грязи в князи… Сегодня этот, а завтра другой – побогаче. Думаю, да етить твою налево, Дёня! Ну ладно бы ещё…
– А мне посрать, что ты об этом думаешь, – без единой эмоции перебила я его. И тут же, словно нащупав лазейку во внешний мир, хлынула разъедающая меня изнутри тревога. Подбородок задрожал, я сцепила зубы, пытаясь сдержаться, но не смогла, и, плюнув на гордость, с мольбой глянула в льдистые глаза Медведя: – Что с ним?
Он отвёл взгляд, опустил голову.
– Надо подождать. Медо́к и Саня толковые, надёжные ребята. Без базара. – Помолчал, покивал своим мыслям. – Должен, должен вернуться… Мы в Афгане ещё и не в такой заднице бывали, а Дёнька – фартовый! Пятый десяток, а только первая пуля, да и та вскользь. – Поднял на меня взгляд, просветил насквозь. Улыбнулся: – Да и глупо не вернуться, когда такая боевая подруга ждёт. Правда. От души. – Пожал плечом. – Хотя и не правильно это как-то…
Я уткнулась лицом в ладони, а он погладил меня по голове, словно деточку:
– Пойдём, я тебе ванну приготовил со скипидаром. Обязательно надо попариться, иначе разболеешься.
– Да пофиг, если честно…
– Но, но! Пофиг ей! Меня дети дома ждут, старшего женить скоро, а если с тобой что-нибудь приключится, Бес меня… Так что давай это… Не болеть и жить долго и счастливо, договорились?
Я глянула на него исподлобья – вроде не шутит. И даже почти не притворяется. Действительно надеется, что всё обойдётся.
– Как вас зовут-то хоть?
– Михал Потапыч. Медведев.
Я глянула на него с недоверием, и он снова рассмеялся.
– Во-во. Папка с мамкой постарались. Всю жизнь их спрашиваю – нахрена? А они говорят – ну красиво же…
– Так это что, серьёзно?
– Угу… – он кинул мне на плечо полотенце. – Давай. Двадцать минут минимум и не забудь кипяточка подливать. Там в ванной одёжка кой-какая, уж что есть. Зато тёплая.
Я безропотно забралась в обжигающую, пахнущую хвоей воду, полюбовалась на свои до сих пор ещё мелко дрожащие руки и, наконец, закрыла глаза. Казалось, этот жуткий вечер никогда не кончится, и с одной стороны, хотелось забыться сном, а с другой – я знала совершенно точно, что не усну. Тревога не ушла, но её словно обволокла глухая, беспросветная апатия. Что я могла? Только довериться Медведю и повторять про себя снова и снова: «Господи, помоги…»
Потом он пытался накормить меня яичницей с колбасой. Я молча ковыряла её вилкой, понимая, что не смогу съесть ни кусочка, и даже не замечала, что по щекам нескончаемым потоком бегут тихие слёзы. Медведь сначала просто смотрел на это, но наконец, со вздохом полез в холодильник. Вытащил начатую бутылку пшеничной водки, налил себе и мне – чуть больше чем по половине гранёных стаканов.
– Давай.
– Не хочу.
– Через не хочу. Надо.
Я сложила руки на столе, уставилась на него с иронией:
– А вам не кажется, что это неправильно как-то? Или вы своего младшего тоже водкой по́ите?
– Ещё чего. Он не заслужил пока.
– Хм… – что ещё сказать я не нашлась, просто взяла стакан и махом выпила до дна. Закашлялась. Внутренности, рот, горло – всё тут же вспыхнуло, снова потекли слёзы, даже голос на мгновенье осип. Медведь протянул мне кусок хлеба с салом.
– Ну вот, считай боевые сто грамм. Клянусь, ты их на всю жизнь запомнишь! И знаешь… – помолчал, качая головой, – пусть они будут первые и последние в твоей жизни. Нехрен. Я тебя в такое говно втянул, что не знаю, как и разгребать теперь. Так что… Пусть первые и последние. За это тоже надо выпить.
Налил себе полстакана, мне – на два пальца от донышка.
– Ну, за тебя!
Потом оказалось, что надо обязательно трижды. Снова налил – полстакана себе и с ноготочек мне. Помолчал. Мотнул головой:
– Ну, за живых!
Я выпила и заревела. Но теперь по-настоящему, навзрыд, уткнувшись лицом в сложенные на столе руки. Немного выждав, Михаил Потапьевич помог мне подняться, проводил к застеленному уже дивану. Всё в его действиях было как-то продуманно, стабильно, по-домашнему… Если бы не разящая фоном тревога.
– Я тебя закрою снаружи, поэтому к двери можешь даже не подходить. Телефон, если что, работает, но лучше обойдись без него. В холодильнике еда, не стесняйся, бери.
– А вы куда?
Он посмотрел на меня очень серьёзно, и его льдистые глаза оказались вдруг тёплыми.
– Ну ты же сама всё понимаешь. – Помолчал, кивнул за меня. – Ну вот. – Снова помолчал. – Лучше спи! Утро вечера мудренее.
***
От беспокойного хмельного полудрёма я очнулась, по всей видимости, глубокой ночью. Не сразу поняла, где нахожусь, а когда всё-таки вспомнила, чуть не заревела от отчаяния. Это всё наяву. Господи, ну как же это…
Мне было так холодно, словно я снова стояла на февральском ветру, но теперь уже совершенно голая и босая. И это не смотря на то, что легла-то я одетая в плотный спортивный костюм Медведя и его же махровые носки.
Укуталась поплотнее в одеяло, но, кажется, стало только холоднее. Сердцебиение зашкаливало, дыхание, вырываясь изо рта горячими аритмичными толчками, сушило и без того стянувшиеся губы, а каждое прикосновение к коже тут же порождало волну мурашек – то ли обжигающих, то ли ледяных, но совершенно точно колючих, как битое стекло.
Я попыталась снова уснуть, но озноб ломил кости, выворачивал суставы и выхолаживал внутренности. Даже лицо немело. А через некоторое время меня начало трясти, да так, что, буквально, зуб на зуб не попадал.
Рваные мысли метались, переплетались, неожиданно вытаскивая из глубин памяти такое старьё, что залюбуешься: например, девочку Катю, что приехала на лето к соседям через улицу, во двор напротив бабушкиного. Нам было лет по пять, я дружила с ней всего пару месяцев за всю свою жизнь, но, оказалось, до сих пор помню её голос – какой-то сипатый, неровный. Ещё тогда, ребёнком, я сразу определила для себя, что он похож на скрежет, какой бывает, когда грызёшь сосульку… От воспоминания о скрипе сосульки на зубах, меня окатила новая волна озноба и тошноты, и бог весть почему, но перед глазами тут же встали конопатые, поросшие золотистым пушком ляжки Коли Рыжего. Словно луч кинопроектора взгляд скользил по ним выше и выше, пока не добрался до его волосатого хозяйства…
Сбегая от памяти-садюги, я повернулась на другой бок и тут же упёрлась в комканую мешковину, имитирующую стену солдатской землянки…