Ботто ухмыльнулся, хлопнул Атли по плечу и кивком указал на дверь:
– Ступай, успокой народ в зале, сынок. А я пока поболтаю с этой лозой покровов.
Когда Атли покорно удалился, Ботто желчно заметил:
– Его брат никогда не позволил бы выставить себя за дверь. Клянусь памятью предков, из Атли никогда не выйдет правителя, подобного сыну моего друга Пешехода. Но Ролло, чтобы утвердиться в этой земле, нужна женщина, которая родит ему сыновей, женщина лучших здешних кровей, а не безродная финская колдунья. И пусть меня сплющит молот Тора, если я ошибаюсь!
Он улыбнулся недоверчиво глядевшей на него девушке.
– Вы оба, как ножны и клинок, созданы друг для друга. И Ролло без конца думает о тебе. Я слыхал, он везет тебе из Бретани какой-то редкостный подарок…
…Эмма вздохнула, заворочавшись под тяжелым мехом. Голова гнусного Гвардмунда… Нечего сказать, осчастливил ее Ролло Нормандский, напомнив об их плене в Бретани! И что бы там ни болтал Ботто – она, Эмма, не нужна ему. Сейчас он пирует вместе со Снэфрид, всецело занятый возвращением Серебряного Плаща. У них слишком много общего: вера, ложе, власть…
Она еще долго металась, призывая сон, пока однотонный шум дождя не убаюкал ее и она погрузилась в короткое тяжелое забытье.
Перед рассветом ее разбудила Сезинанда:
– Он прислал людей! За тобой и епископом. Беренгар уже подготовил конные носилки, ибо дождь все еще льет.
Эмма в ответ натянула на себя одеяло и пробормотала:
– Я не охотничий сокол, чтобы нестись по первому же свисту.
Сезинанда лукаво улыбнулась:
– Ни один сокол не имеет такого колпачка, какой Ролло прислал тебе. Взгляни, Птичка! Неслыханное великолепие!
Из резного ларчика, который она держала перед грудью, показался роскошный венец. Драгоценные камни тускло и великолепно блеснули в точеных трилистниках, на ободе засветились молочно-белые жемчужины.
– Говорят, он привез его из самой Бретани!
Корона, которую примерял на нее Герик-берсерк. Ролло бился с ним насмерть, защищая Эмму. Она улыбнулась. Так вот он, подарок, приготовленный Ролло!
– Платье, Сезинанда! Я еду!
Когда она была готова, то почти приплясывала, глядя на себя в зеркало. Ослепительный венец сиял на распущенных по плечам огненных волосах, темный шелк мерцал малиновыми бликами, обтекая стройный торс, струясь до земли. Шитые золотом цветы словно плавали в его волнах. Кроме того, Эмма надела золотые подвески и двойное ожерелье из алых гранатов, ажурно оправленных светлым золотом.
– О-ох! – только и смогла вымолвить Сезинанда. В глазах ее светилось завистливое восхищение. – Ты так хороша, Эмма, что Роллон Нормандский забудет даже взглянуть на свою Лебяжьебелую!
Эмма улыбнулась. О, если бы!
Сезинанда набросила на ее плечи широкий темный плащ. Епископ уже ожидал в носилках. На нем была парадная двурогая митра, подчеркивавшая невозмутимое благообразие полного лица. Его одеяние состояло из трех надетых одна поверх другой риз. Более короткая, верхняя, была украшена золотым шитьем с дорогими камнями в таком количестве, что почти не гнулась.
Эмма учтиво приветствовала прелата и поцеловала его перстень. Носилки тронулись, мерно покачиваясь в такт поступи впряженных в них мулов. По кровле из двойной кожи беспрестанно стучал дождь. Франкон был молчалив и почти не обращал внимания на Эмму, поэтому, едва носилки миновали ворота аббатства, девушка, приподняв вышитую занавеску, стала сквозь пелену дождя вглядываться в противоположный берег. Там горели огни, множество огней. Они гроздьями пылали под наспех сколоченными навесами, а вокруг них расположились вновь прибывшие воины. Их оказалось так много, что не было никакой возможности разместить всех в городе. К тому же многие из новых викингов еще не вполне сознавали, что Руан подвластен одному из них. Жажда наживы могла толкнуть их на грабеж и беспорядки. Поэтому Ролло велел своим людям приглядывать за ними. По натуре люди севера неприхотливы, и когда появились бурдюки с крепким пивом и бараньи туши, они были вполне удовлетворены.
От размышлений Эмму отвлек негромкий голос Франкона:
– Ты видишь, сколько их? Понимаешь ли, чем это грозит франкам?
Эмма оглянулась на епископа, но в полумраке видела лишь слабый блеск рубинов на митре.
– Ролло потерял многих в походе на Бретань. Да и те, что побывали у стен Руана, нанесли его воинам немалый урон.
– О! Ты, похоже, готова защищать этого язычника. А известно ли тебе, что Роллон Нормандский все еще не отказался от своих планов стать правителем всей Франкии и ведет переговоры с норманнами на Луаре и в Аквитании? Он затевает большой поход, и только ты можешь помешать этому, дитя.
– Я?
Епископ промолчал – они въезжали на мост, под копытами мулов загрохотал деревянный настил. Теперь рядом с носилками ехал верхом Беренгар, и Франкон жестом велел девушке опустить занавеску. Затем почти беззвучно зашевелил губами:
– Эти люди никогда не откажутся от набегов. Сама вера толкает их к этому, дабы ратными подвигами добиться места в Валгалле. Вот почему необходимо, чтобы они признали Христа и предпочли мирный труд разбою. Если их предводитель придет в лоно Спасителя, варвары последуют его примеру, а убедить его в этом можешь только ты. Он очень увлечен тобой, дитя, а влюбленный мужчина становится на редкость покладистым, если его избранница достаточно умна и использует все возможное, чтобы настоять на своем.
Эмма была оглушена словами епископа. Единственное, что она смогла выразить, – еще недавно преподобный Франкон предлагал поступить так же по отношению к Атли.
Епископ торопливо зашептал:
– Принцесса имела возможность не раз убедиться, что Атли не под силу сделаться главой грубых норманнов, избравших наш край местом обитания. В лучшем случае он может занять пост майордома[14] при старшем брате. И если Атли примет крещение, его соплеменники увидят в этом лишь новое проявление его слабости. А вот ежели это произойдет со старшим, который являет для них символ воинской мощи и успеха, – многие призадумаются, стоит ли и далее цепляться за богов давно покинутой родины.
– Но Ролло никогда…
Франкон нетерпеливо заерзал на подушках.
– Ролло достаточно умен, чтобы уже сейчас понимать, какие выгоды может дать крещение. К тому же он будет вовсе не первым из язычников, кто, обретя веру, занял высокое положение среди христианских правителей. Так поступил Гастингс, ставший графом Шартским, крестились многие викинги на Рейне и в Англии. Он это понимает, но необходимо, чтобы кто-то подтолкнул его к этому. И ты способна сделать это.
– Но он отдал меня Атли!
– Если бы он в самом деле хотел поженить вас, то это произошло бы уже давно. И не заставляй меня без конца повторять то, что в глубине души ты знаешь и сама. Ты притягиваешь Ролло, как роза пчелу. И если бы ты… если бы ты дала ему сына – ты могла бы настоять на своем. Даже Снэфрид Лебяжьебелая не была бы больше твоей соперницей.
Эмме показалось, что ей изменяет слух.
– Вы распоряжаетесь судьбами, как сам Господь, святой отец! Неужели вы уже позабыли об Атли, который доверился вам? Теперь вы готовы уложить христианскую принцессу на ложе другого язычника!
Один из мулов споткнулся, носилки покачнулись, и Эмма машинально схватилась за плечо епископа, но тут же отпрянула.
– И все это я слышу от духовного отца и наставника!
На какой-то миг в носилках воцарилась тишина, лишь дождь гремел по сырой коже над головой. Епископ молчал, и Эмма отчетливо представила, как он пожевывает губами в темноте.
– Твой гнев, Эмма, свидетельствует только о том, что ты лицемеришь. Да, я твой духовник, но мне известно и то, что ты не вполне откровенна со мною на исповеди.
– Во всяком случае, хоть в этом я права!
Франкон не обратил внимания на ее слова.
– Однако даже я в состоянии понять, что для всякой женщины куда предпочтительнее старший из братьев. К тому же я вовсе не намерен швырять тебя на ложе Ролло. Когда я предстану перед герцогом Парижским – а произойдет это скоро, – я постараюсь убедить его предложить Ролло руку своей племянницы.
Эмма какое-то время сосредоточенно молчала, сердце ее учащенно билось. Пожалуй, не будь в голосе Франкона такого спокойствия, она бы возликовала.
– Но Ролло уже отверг брак с принцессой Гизеллой! К тому же он женат.
– Не будем говорить о Снэфрид, дитя. И что для Роллона Гизелла, которой он и в глаза не видывал? Дочь Карла Простоватого, которого Роллон считает чем-то вроде мула, вскарабкавшегося на трон, – да простит мне Господь эти слова! Другое дело – ты. Все говорит в твою пользу.