Лексиус снова стегнул меня и жестом велел развернуться и продефилировать перед ними еще раз. Теперь, проделывая это, я старался плакать горько и беззвучно, надеясь, что господам такое придется по вкусу. Когда я в очередной раз пересек комнату, мне вдруг пришло на ум, что будет ужасно, если эти мои слезы будут расценены как дерзость, как недостаточно полное смирение. И эта мысль настолько испугала меня, что уже на подходе к султану с управляющим я заплакал еще горше. Я глядел вперед, не видя ничего, кроме причудливого орнамента на дальней стене с завитками, листьями, с затейливой игрой узоров и цвета.
Султан поднял руку к моему лицу и вновь, как тогда, на садовой дорожке, тронул кончиками пальцев дорожки слез. Под высоким ошейником у меня от непрестанных всхлипываний судорожно вздрагивал кадык. Правитель провел ладонью по моей обнаженной груди, коснулся одного за другим горящих под зажимами сосков, скользнул ниже, к животу. Его прикосновения были невыносимо приятны, вызывая попросту сводящий с ума всплеск наслаждения. Я понял, что, доберись он до моего крепыша, я больше не смогу держать себя в руках. И от этой мысли беспомощно застонал.
Однако в этот момент Лексиус быстрым движением пихнул меня плеткой в бок. Это, вероятно, был знак снова опуститься в полуприседе. На сей раз заставили подняться и сгорбиться Тристана.
С немалым изумлением я вдруг сообразил, что в состоянии беспрепятственно, незаметно для султана, в упор его разглядывать: я ведь не мог из-за широкого ошейника опустить голову. Он стоял прямо возле меня, по левую руку, всецело поглощенный созерцанием Тристана, так что я решил — точнее, не мог не поддаться искушению — хорошенько рассмотреть его светлейшество.
У него оказалось достаточно молодое лицо — что, впрочем, я и ожидал увидеть — и, в отличие от Лексиуса, без малейшего налета грозности или загадочности. Власть его не проявлялась в наружности какой-то надменностью или гордыней — это обычно свойственно людям низшего ранга. Напротив, в его чертах проступало нечто совершенно исключительное, какое-то внутреннее сияние. Лучезарно улыбаясь, он помял пальцами склонившемуся Тристану ягодицы, потеребил в нем бронзовый фаллос, ощутимо подергав за крюк в основании.
Затем Тристану велели подняться, и на восторженном лице султана отразилось восхищение его красотой. В целом он производил впечатление человека приятного, красивого, с живым умом и умеющего как следует наслаждаться своими рабами. У него были великолепные, относительно короткие и густые волосы — роскошнее, чем у кого-либо из обитателей дворца, — убегающие крупными красивыми волнами от висков назад. Темно-карие глаза, при всей их живости, были немного задумчивы.
При иных обстоятельствах, где-нибудь в менее беспокойном месте, такой человек сразу бы мне понравился. Однако здесь и сейчас эта его жизнерадостность, его бросающееся в глаза добродушие заставляли меня чувствовать себя гораздо более слабым и безвольным. Я не понимал, как это происходило, однако, несомненно, это было как-то связано с выражением его лица: он искренне нами наслаждался, и здесь это казалось чем-то совершенно простым и естественным.
В замке королевы всему, происходившему там, придавалась нарочитая значимость. Мы были как-никак особами королевских кровей! И предполагалось, что наша служба способствует нашему совершенствованию. Здесь же мы были безымянными ничтожествами — никем и ничем.
Когда Тристану приказали прошагать до колонн, лицо султана просияло. Казалось, принцу удалось проделать это несравнимо лучше, нежели мне. В его стати было больше достоинства, внутренней силы. Плечи его были чересчур сильно отведены назад, вероятно, потому что руки у Тристана были немного короче моих и к тому же оказались крепче притянуты к фаллосу.
Я не мог отвести от него взгляда: уж больно хорошо держался этот парень! И желание во мне то восторженно вспыхивало с новой силой, то вновь опадало, повинуясь какому-то томительному ритму.
Довольно скоро Тристану велели раскорячиться вприсядку рядом со мной. Нам приказали повернуться лицом к колоннам и купальне, скомандовали обоим опуститься на колени.
Потом Лексиус показал нам позолоченный шарик, и у меня сжалось сердце: я узнал эту забаву. Но как же мы сумеем принести его обратно без помощи рук? Я даже содрогнулся, представив, насколько это будет неуклюже. Эта игра была как раз тем похотливым развлечением, которое я с ужасом предвкушал, едва только вошел в эту спальню. Еще хуже, что нас при этом будут оценивающе разглядывать: насколько мы способны развлечь великого султана?
Мгновение — и Лексиус катнул шарик по полу. Мы с Тристаном тут же на коленках поспешили наперегонки за ним. Принц вырвался вперед и наклонился подцепить шарик зубами. Ему даже удалось это сделать, не потеряв равновесия. И до меня неожиданно дошло, что я на сей раз проиграл. Тристан вышел победителем! Мне ничего не оставалось, как враскорячку вернуться к нашим игривым господам — к тому моменту Лексиус уже забрал шарик у Тристана изо рта и одобрительно погладил принца по голове. На меня же он сверкнул глазами и, едва я приблизился к нему на коленях, стегнул меня плеткой по голому животу. Я только услышал, как султан добродушно рассмеялся, поскольку стоял, опустив глаза, и ничего не видел, кроме блестевшего передо мной мраморного пола. Лексиус между тем хлестал меня по груди, по бедрам. Я сморщился от боли, из глаз снова покатились слезы. Потом он с силой крутанул нас обоих, поставив в начальную позицию для нового забега, и снова запустил позолоченный шарик. На этот раз я припустил за игрушкой во всю прыть.
Шарик остановился недалеко впереди, и мы с Тристаном устремились к нему, яростно отпихивая друг друга. Мне удалось завладеть игрушкой, однако Тристан все равно меня обошел, коварно вырвав ее у меня из зубов и тут же заторопившись к господину.
Во мне клокотала немая ярость. Нам обоим велено было ублажать султана — а теперь мы буквально сражались за это друг с другом. Причем было совершенно ясно, что один здесь станет победителем, а другой останется в проигравших. И это казалось мне чертовски нечестным!
Но все, что мне оставалось, — это вернуться ни с чем к своим повелителям и вновь отведать этой убогой, ненавистной мне плетки, которая словно нарочно выискивала на моей спине места поболезненнее. Я же понуро стоял на коленях, плача от беспомощности и обиды.
На третий раз я все же завладел шариком и даже сумел свалить с ног Тристана, когда тот попытался его отнять. На четвертый он оказался у принца, и меня вновь охватила злость. К пятому забегу мы оба уже изрядно выдохлись, напрочь забыв о какой-либо грациозности. Я слышал, как жизнерадостно смеялся, любуясь на нас, султан, когда Тристан бессовестно увел у меня шарик и я заковылял за ним вдогонку. Теперь я уже страшно боялся маленькой плетки, которая едва не врезалась в прежние рубцы, и я плакал от жалости к себе и от бессилия, когда она, со свистом рассекая воздух, накладывала на меня длинные, протяжные удары, а Тристан тем временем стоял перед господином на коленях, нежась в похвале.
Однако султан неожиданно сразил меня тем, что придвинулся ко мне и взял мое лицо в ладони. Плетка вмиг остановилась. И в этот момент чудесного затишья шелковистые пальцы правителя вновь ласково утерли мне слезы, как будто они приятны были ему на ощупь. И мое сердце опять, как недавно в саду, открылось радостным, пылким порывом — ощущением принадлежности этому человеку. Я чувствовал, что всей душой пытаюсь доставить ему удовольствие — просто я не такой быстрый, не такой проворный, как Тристан. Пальцы султана задержались на моих щеках, и, когда он что-то быстро заговорил, обращаясь к Лексиусу, у меня возникло ощущение, будто его голос так же нежно ласкает меня, как и его пальцы, обретая надо мной полнейшую власть, обладая мною и терзая невыносимой мукой.
Искоса я расплывчато видел, как управляющий, потыкав в Тристана плеткой, велел ему повернуться и на коленях ползти к кровати. Мне приказано было следовать за ним, только со мной рядом шел султан, все так же поигрывая пальцами с моими волосами, выправляя застрявшие под ошейником пряди.
Я тихо страдал от разгорающегося томления плоти, и все прочие чувства, включая зрение и слух, постепенно тонули в захлестывающей меня волне желания. Я увидел наконец вблизи невольников, привязанных по углам ложа. Все они были прекрасны лицом и телом: мужчины оказались развернуты лицом наружу, женщины же были обращены к изголовью правителя, чтобы хранить его сон. Все они дружно затрепыхались в своих путах, как будто возвещая появление господина. И тут мое зрение словно еще больше притупилось, ибо ложе султана показалось мне вовсе не кроватью, а неким алтарем. Богато расшитое покрывало на нем вспыхивало витиеватыми узорами.