— Конечно, конечно, Мэри.

«Вот ведь негодяй этот доктор, мерзавец последний!» — подумала Джессика, но вслух, конечно, ничего не сказала. За четыре года она ни разу не выругалась и не произнесла грубого слова с того самого дня, когда впервые ступила через порог Белмор-Холла.

— У меня есть немного денег, они наверху. Подожди здесь Я обернусь буквально за пару минут.

Джессика приподняла подол довольно скромного повседневного платья из розоватого муслина и бросилась вверх по лестнице, едва ли не прыгая через две ступеньки. Она распахнула дверь своей комнаты так нетерпеливо, что та с треском ударилась о стену.

— Чтой-то, чтой-то случилось, ягненочек мой? — испугалась Виола, развешивающая платья.

— Анна Барлетт, вот что случилось! У нее схватки несколько часов, но пока не похоже, чтобы дело шло к концу. Что-то не так. Мэри Торнхилл я отправлю за доктором, а сама побуду с Анной.

— Дак и я тоже пойду!

Виола направилась к двери, но Джессика ухватила ее за руку.

— Это ни к чему. В одиночку я доберусь быстрее. Если ехать через поля, можно срезать путь. Через четверть часа уже буду там.

Девушка взяла с туалетного столика шкатулку для украшений, затейливо выложенную по крышке кусочками перламутра. В углу лежал кожаный мешочек, стянутый шнурком. В него Джессика складывала неистраченный остаток карманных денег, ежемесячно выдаваемых маркизом.

— Отнеси это Мэри, — скомандовала она, сунув мешочек в руку Виолы. — Доктор не желает сдвинуться с места, пока ему не заплатят. Обещаю вернуться домой сразу же, как только станет ясно, что Анна вне опасности.

Виола только кивнула. Возможно, ей и хотелось высказать некоторые соображения, но она слишком давно знала Джессику, чтобы спорить. Может, девчонка и не разбирается в том, как принимают роды, думала старая женщина, зато не боится ни вида крови, ни криков боли. А уж о том, как выжить, знает все. У нее есть два хороших качества: упорство и сила воли. Если Анне Барлетт вообще можно помочь, Джессика поможет.

Ни на минуту не усомнившись в этом, Виола сунула мешочек с деньгами в карман и направилась к двери.

А Джессика между тем распахнула просторный гардероб розового дерева, где проводили дни ее роскошные бальные наряды. Из самого дальнего угла девушка вытянула узелок.

— Что ж, по крайней мере все это чистое…

Размышляя, она ненадолго замерла с узелком в руках, вспоминая день, когда стащила поношенные предметы мужской одежды с веревки, на которой тс сохли. Ей было четырнадцать. Грубые коричневые штаны и потертая рубаха казались роскошными после тряпья, которое приходилось носить до этого. Трудно сказать, почему Джессика хранила их до сих пор… возможно, потому, что даже среди роскоши Белмор-Холла невозможно забыть суровые дни голодного детства.

Когда девушка натянула штаны и застегнула весь ряд пуговиц, оказалось, что они сидят куда теснее, чем прежде. Рубаха, в которой некогда можно было утонуть, вызывающе обтянула налившуюся грудь, но другого выхода все равно нет. Джессика не была прирожденной наездницей и не рисковала пускаться в путь через топкие поля в амазонке и на дамском седле. Если бы маркиз увидел ее в таком наряде и верхом по-мужски, то, наверное, схватился бы за сердце. Но он ничего не узнает, а конюшие тепло относятся к молодой хозяйке и, конечно, ничего ему не расскажут.

Джессика решительно собрала волосы, запихнула их под войлочную шляпу — единственный головной убор, принадлежавший ей в детстве, — и бросилась вон из комнаты, направляясь к черному ходу.

На конюшне ей встретился один из подручных, Джимми Хопкинс. Он с готовностью вызвался оседлать гнедую кобылу, на которой Джессика обычно выезжала. Не выражая никакого удивления, он затянул подпругу на простом мужском седле, помог хозяйке вскочить верхом и помахал на прощание:

— Удачи, мисс Джесси!

— Она мне понадобится, Джимми, спасибо.

Отдав шутливый салют, девушка склонилась к шее лошади и как следует ударила пятками в гнедые бока. Удача и впрямь была бы кстати, думала она, на полном ходу вылетая из ворот конюшни: во-первых, чтобы не свалиться на скаку, во-вторых, чтобы как-нибудь помочь бедняжке Анне.


— Здравствуй, отец!

Мэттью Ситон, граф Стрикланд, капитан славного «Норвича», боевого корабля королевского флота, бесшумно прикрыл за собой дверь в роскошные апартаменты отца. В этот час престарелый маркиз Белмор обычно не спеша просыпался от послеобеденного сна. Вот и сейчас он возлежал на великолепной кровати мерного дерева среди множества атласных подушек и казался погруженным в дремоту.

Однако каким бы негромким ни было приветствие сына, маркиз открыл глаза и приветливо улыбнулся:

— А вот и Мэттью, мой сын и наследник! Я было задался вопросом, доживу ли до того дня, когда эти слезящиеся глаза снова тебя увидят…

Маркиз протянул морщинистые руки, покрытые синеватой сеткой вен, и Мэттью поспешил наклониться вперед, чтобы взять их в свои. Порывистым и неловким движением человека, непривычного к проявлениям чувств, он заключил отца в объятия.

— Я скучал по тебе, — признался Мэттью и чуть сильнее сжал плечи маркиза.

Для человека военного, в течение двух лет скитавшегося по морям и умеющего скрывать свои эмоции, это был жест более чем неожиданный.

Командовать боевым кораблем королевского флота — большая ответственность. Высокий чин требовал железного самообладания и твердости, порой даже суровости по отношению к подчиненным, но Мэттью отдавал себе отчет, что когда-нибудь выйдет в отставку и возьмет на себя совсем иные обязанности — обязанности сына и наследника, поскольку его старший брат Ричард погиб на охоте. Сейчас, глядя на отца, непривычно старого и хрупкого, он думал, что отставка, возможно, ближе, чем предполагалось.

— Отойди на пару шагов, мальчик мой, чтобы я мог получше тебя рассмотреть. Даже не верится, что прошло два года!

Мэттью послушно сделал два шага назад, спрашивая себя, позволит ли отцовское зрение заметить морщинки в уголках его глаз. Или более темный, бронзовый оттенок кожи, на которую так долго светило жаркое солнце? Его каштановые с рыжим отливом волосы были по-прежнему густыми, слегка волнистыми, но отросли длиннее и успели сильно выгореть на концах.

— Я мог бы сказать, что ты вырос на добрых два дюйма, мой мальчик, но здравый смысл подсказывает, что это обман зрения, — заметил маркиз со смешком. — Ты всегда был высоким, даже в детстве.

— К счастью, человек растет не всю свою жизнь, — улыбнулся Мэттью и подумал, что перемен и без того хватает: он стал шире в плечах и груди, сильнее в руках и крепче в ногах. На корабле работа не переводится не только для матросов, но и для капитана.

— Надеюсь, ты простишь мой дорожный наряд, отец. Я собирался сначала привести себя в более приличный вид, но не удержался и зашел тебя проведать.

— Ты и без того выглядишь прилично… я бы даже сказал — прекрасно выглядишь, мальчик мой. Настоящая радость для старческих глаз.

Мэттью и впрямь выглядел на редкость импозантно в костюме для верховой езды: темно-коричневом фраке, облегающих лосинах песочного цвета и сапогах, пусть даже изрядно запыленных. По прибытии в Белмор-Холл он только бросил подбежавшему лакею поводья лошади, нанятой в Портсмуте, и поспешил в спальню отца.

— Надеюсь, я не разбудил тебя. Я знаю, что в это время ты всегда отдыхаешь после обеда…

— А если и разбудил, то что? Куда приятнее провести лишние минуты с сыном, чем неподвижно лежать в постели.

— Рад снова видеть тебя, отец, — сказал Мэттью с невольной улыбкой. — Вообще хорошо снова оказаться дома.

Некоторое время они говорили о повседневных делах и событиях: о том, например, что «Норвич» встал в Портсмуте на ремонт после двух утомительных лет морской блокады Франции и это позволило Мэттью оказаться в Белмор-Холле. Он отправился навестить отца сразу после того, как судно увели в доки… точнее, почти сразу. Нужно было уладить кое-какие формальности, и это потребовано нескольких дней. Ночи же были отданы одной рыжеволосой красотке, хорошо знавшей, как ублажать моряков, два года не сходивших на берег.

— Ты не спрашиваешь о Джессике, — заметил маркиз с оттенком неодобрения в голосе. — Если ты получал мои письма, то знаешь, что она уже здесь.

— Письма я получал, хотя и с трехмесячной задержкой. Мне известно, что девчонка закончила дорогой пансион благородных девиц, куда ты ее отправил в порыве неоправданной щедрости, и живет теперь в Белмор-Холле.