― Я всегда буду выбирать печенье.
― А если я попытаюсь переубедить тебя?
― Можешь попробовать.
Я слезаю с его колен. Окунаю палец в маслянистую белую глазурь, провожу им по внутренней стороне его бедра. Наклоняюсь и лижу ее, жадно поглощая, бесстыдно. Размазываю еще на головке его члена, наклоняясь, чтобы облизать. Втягиваю кончик снова и снова, пока он не начинает стонать, большая рука убирает мои волосы с дороги, чтобы он мог наблюдать.
― Черт… черт. ― Его глаза остекленели и затуманены, зубы царапают нижнюю губу. ― Черт, ты такая сексуальная. Боже, не останавливайся.
Я не останавливаюсь, не тогда, когда его пальцы находят путь к моим волосам, дергая.
Наслаждаюсь удовлетворением, властью. Способностью сводить его с ума и заставлять умолять. Чтобы довести этого огромного, сильного мальчика до его самого слабого места. Сделать его уязвимым.
― Лорел. ― Он тяжело дышит, задыхается. — О, д-детка, п-позволь мне… я должен быть внутри тебя.
Детка. Внутри тебя.
Мне хочется сказать: «все, что ты пожелаешь».
Знает он об этом или нет, но я полностью влюблена в этого парня. Втюрилась по уши, инсталав, без ума ― называйте, как хотите. Я слизываю глазурь на его животе, лаская его, пока ползу вверх по его великолепному торсу.
Провожу пальцем по уголку его рта, наши языки перекатываются со вкусом сладкого сахара. Он остается в сидячем положении, когда я забираюсь к нему на колени, выравниваюсь и опускаюсь на его растущую эрекцию.
Оханье.
Стоны.
Вращаю бедрами и с трудом делаю выпады вверх, я опасно близка к тому, чтобы стукнуться головой о люстру над столом, когда катаюсь на нем, вверх и вниз, голова запрокинута назад, его нос уткнулся в мою шею.
Эти руки крепко держат меня, хватают за бедра, притягивают к нему, так глубоко, как он никогда не был. Сдавленные стоны Ретта в моих волосах заставляют мои глаза закатиться… Опьяняюще.
Стол стонет под нашей тяжестью, под толчками и скрежетом наших громких, пылких любовных ласк и страстных поцелуев.
Мое тело мне не принадлежит.
Моя душа?
Его.
Выражение лица Ретта такое грубое, такое реальное и изысканно мучительное, когда он кончает, что я почти произношу слова вслух.
ГЛАВА 22
«Это была одна из тех ситуаций типа «раз уж мы оба голые»…»
Лорел
― Мы, вероятно, должны поговорить о том, что не использовали презерватив в эти выходные.
Мы в библиотеке кампуса, одни в дальнем углу; я выбрала его, потому что он отдаленный, тускло освещенный и уединенный — идеальное место, чтобы упомянуть о нашей оплошности. Хотя, когда я так говорю, это звучит так тривиально, когда на самом деле это не так.
Все поведение Ретта меняется: тело выпрямляется, ручка зависла над бумагой, губы сжаты в тонкую линию.
― Нам нужно об этом поговорить? Ты…
― Не волнуйся, я на противозачаточных — ну, ты знаешь, таблетках, — но мы никогда не говорили об этом до того, как ты, ну, ты знаешь… не использовал резинку, а мы должны были.
― Мне очень жаль. ― Он в отчаянии проводит рукой по волосам. Стыдливо. ― Я не подумал.
― Дело не только в тебе, дело в нас обоих. Теперь, когда мы говорим об этом, я хотела, хм… ― Курсор на моем ноутбуке подмигивает мне из застопорившегося документа Word. ― Я думаю, мы можем согласиться, что мы эксклюзивны?
Болтаю без умолку, не в силах контролировать ни свой рот, ни эмоции:
— Хочу, чтобы ты почувствовал меня. ― И я подумала, раз уж мы взрослые, мы должны честно поговорить об этом.
Ретт смотрит на меня, его щеки все еще пылают.
― Полагаю, мы оба в безопасности?
У меня не было секса уже несколько месяцев, и мы с ним были парой.
Хотя, когда я заподозрила, что Тэд мне изменяет, я пошла и прошла тест несмотря на то, что всегда использовал презерватив. Он никогда по-настоящему не доверял никому, чтобы никто не заманил его в ловушку отношений с беременностью — не с ним, готовящимся к NFL в выпускном году.
Тем не менее, я была протестирована, с чистыми результатами.
― Я больше ни с кем не встречаюсь и не собираюсь. ― Ретт не отвечает, поэтому подсказываю ему. ― А ты?
Наконец он отвечает с ухмылкой:
― То, что ты даже спрашиваешь, иногда заставляет меня удивляться тебе, Лорел, ― шутит он.
― Что ты имеешь в виду?
― Оглянись, у моей двери нет очереди.
Мой лоб морщится.
― Ты все еще получаешь сообщения?
― Ну, да, но это ничего не значит.
― Сколько?
― Не знаю, несколько в день?
Несколько в день? Как я могла этого не знать? Мое лицо становится горячим при мысли о случайных, распутных девушках, посылающих ему сообщения. Девушках, которые бы охотно отсосали ему или позволили трахнуть себя.
― Ничто не мешает тебе отвечать на них, не так ли? Я должна доверять тебе.
― Никто из них на самом деле не хочет трахнуть меня, Лорел, а если и хочет, то они из тех девушек, которые трахают кого угодно.
― Откуда ты знаешь?
Он выглядит нетерпеливым.
― Просто знаю.
― Давай, ― настаиваю я. ― Они все не могут быть легкодоступными. Бьюсь об заклад, некоторые из них на самом деле респектабельные, честные граждане.
Его карие глаза закатываются к потолку.
― Я все равно не хочу трахаться ни с кем из них.
― Не мог бы ты показать мне?
Я умираю от любопытства, и это первый раз, когда попросила посмотреть его телефон. Знаю, что это личное, но хочу кое-что доказать ― у него есть девушки, которые бомбардируют его предложениями секса, так зачем беспокоиться обо мне?
Не хочу показаться ревнивой или собственницей, но вот мы здесь. Я ревновала все это время, если быть честной с самой собой, но просто не признавала знаков.
― Можешь посмотреть.
Он протягивает телефон, окно мессенджера открыто.
Мои проницательные голубые глаза сканируют экран.
Лицо пылает, горит.
Сообщение за сообщением появляются на маленьком дисплее, прокручиваются мимо, когда я двигаю большим пальцем, каждый неизвестный контакт.
― Мне показалось, ты сказал, что их всего несколько.
Их сотни. Мой палец ударяет и ударяет, посылая каждое сообщение, одну непристойную фразу за другой. Фото. Мемы.
Он наклоняется, указывая на экран в качестве объяснения.
― Это было несколько недель назад. Теперь я получаю только десять в день.
― Всего десять в день? Прекрасно, ― невозмутимо отвечаю я.
― Ты выглядишь расстроенной.
― Я не расстроена. ― Это нечто совершенно иное.
Я ревную — так чертовски ревную, что жалею, что вообще заговорила об этом и попросила показать этот дурацкий телефон.
― Девчонки кидаются на тебя.
― Ну и что?
― Ну и что?
― Вот как мы познакомились, почему тебя это волнует?
― Потому что, ― раздраженно фыркаю я, ― так мы и познакомились.
― Я удаляю большинство из них. ― Он изучает мое лицо. ― Лорел, ты как будто… не знаю, ревнуешь или что-то в этом роде.
― Это потому, что так оно и есть!
Бедняжка выглядит таким озадаченным. Такой восхитительно невежественный.
― Почему?
― Ты сейчас серьезно?
― А ты?
Я вздрагиваю. Ненавижу говорить, как одна из тех неуверенных в себе, цепких девушек, которых не выношу. И все потому, что он отказывается признать, что я ему нравлюсь. Не говорит мне, что чувствует. Что еще важнее, он не признается себе в моих чувствах к нему.
Я жажду этих трех слов, так желаю услышать их от него, что не знаю, что на меня нашло. Это гораздо глубже, чем вожделение, которое испытываю к нему каждый день, или как я хочу видеть его, когда мы не вместе. Или как от одного вида его имени на моем телефоне или его машины, припаркованной на улице, меня бросает в дрожь.