Питер коснулся моего плеча.
— Что бы ни случилось, выйдет у нас или нет, нам и так хорошо. Я счастлив, ты знаешь.
Я кивнула. Внизу из кухни потянулась вереница официантов и официанток в гимнастических костюмах и бикини. Они несли салатные тарелки. Мои глаза по-прежнему щипало, а в горле застрял комок. Но я не собиралась реветь посреди Конституционного центра, поскольку представляла, какие слухи распустит Шари, если узнает.
— Хорошо, — согласилась я.
— Кэндейс, — нежно прошептал Питер. — Пожалуйста, не надо так переживать.
— Я не переживаю, — соврала я.
Муж протянул мне свою тарелку, но, как ни странно, я совсем не хотела есть. Так что я поставила ее на стол и вслед за Питером спустилась по лестнице. Луна за окном высоко в небе заливала лужайку серебристым светом.
2
Тодд плюхнулся на кровать и уставился на меня.
— И чем вы там занимались? — спросил он.
Я вытащила заколки-невидимки из волос и молча улыбнулась. Кудри рассыпались по плечам.
— Мы твои лучшие друзья, — умолял Тодд. — Джеймс — наш двоюродный брат. Мы можем многое о нем рассказать. По-моему, он просто красавчик.
Тамсин, лежавшая на полу в спальном мешке, скривилась и шумно перевернула страницу книги. Тодд до сих пор был в костюме, а его сестра избавилась от платья, как только закрылась дверь моей спальни. В ночной рубашке «Властелин колец» и пижамных штанах она казалась намного счастливее. Тамсин смыла весь макияж, который мать заставила ее нанести, и веснушки на ее носу вновь засияли в полную силу.
— Ничем мы не занимались, — отмахнулась я.
В этот момент Френчель, моя собака, запрыгнула на кровать.
По правде говоря, я три раза танцевала с Джеймсом, пятнадцатилетним двоюродным братом Тодда и Тамсин. Джеймс предложил мне отпить из своего бокала, в котором оказался виски с лимонным соком (с виски ему помог старший брат), и я согласилась. А потом он позвал меня в темный зрительный зал, где обычно крутят мультимедийную презентацию «Заря свободы», и прижал к обитой тканью стене. Мы стояли в темноте, на нем — рубашка и галстук, на мне — его пиджак, и целовались, совсем как в фильме или, по крайней мере, в музыкальном клипе. Я немного испугалась, когда Джеймс начал о меня тереться. Потом он положил руку мне на грудь, и я убрала, он не стал класть обратно, и я расслабилась. В зале было так темно, что я могла представить на его месте кого угодно. Сначала я вообразила, что он — певец Дастин Талл. Мне понравилось. Потом — Дункан Бродки, моя школьная любовь. Тогда мне еще больше понравилось. Необычно было стоять в темноте и чувствовать, как тонкие губы Джеймса вжимаются в мои так сильно, что чувствуется выпуклость зубов.
— Ты такая красотка, — пробормотал он мне на ухо.
Это было самое приятное, и я поверила в его искренность.
Думаю, в этом платье я и впрямь хороша.
Джеймс снова ухватил меня за грудь и сильно ущипнул. Я отпихнула его и насмешливо, почти надменно сказала:
— И не надейся.
Получилось совсем как у Тэрин Таппинг — звезды телесериала «Только для девочек». Вот уж кто настоящая красотка! Она всегда отшивает парней, которые заходят слишком далеко. Я выбрала самые подходящие слова и тон, и Джеймс немедленно отступил. Я думала, он разозлится, но он, похоже, ничего другого и не ожидал, словно именно так и должны вести себя красотки.
— Колись, колись! — настаивал Тодд.
Я покраснела, вспоминая руки и губы Джеймса и то, как уважительно он посмотрел на меня, но рассказывать ничего не стала, тем более что Тамсин еще ни разу не целовалась. К тому же, если я поделюсь с ними, Тодд немедленно всем растреплет. Например, своей матери.
Френчель свернулась клубочком, потом растянулась и мерно засопела. Лестница заскрипела под медленными шагами матери. Я перекатилась и зарылась лицом в подушку. Как обычно, мама на мгновение остановилась, восхищаясь часами.
— Ш-ш-ш, — прошептала я. — Это мать.
Тишину нарушала лишь Тамсин — она то вынимала зубную пластинку изо рта, то вставляла обратно. Наконец мать направилась к себе в спальню. Я перекатилась на спину, уставилась в потолок и завела свою любимую шарманку:
— Десять причин, по которым я терпеть не могу свою мать.
— Началось, — пробормотала Тамсин.
— Пардон, — сказал Тодд и направился с пижамой в ванную.
Я проигнорировала обоих.
— Первое: ее сиськи.
— Нормальные сиськи, — возразила Тамсин, не отрывая глаз от «Мира призраков»[16], подаренного мной на Хануку и заменившего предыдущий экземпляр, который она зачитала до дыр.
Вернулся Тодд, босой, в льняной полосатой пижаме, пахнущий кремом от прыщей и мятной зубной пастой. Темно-коричневые волосы были зачесаны назад, губы, нос и дуги бровей в точности повторяли сестринские. Хотя Тодд пока не интересуется девочками и относится к ним только как к друзьям, это, наверное, последний раз, когда ему позволили ночевать в одной комнате с нами. («Я уже мужчина», — сказал он, скорчив гримасу.) Дело в том, что завтра у Мармеров званый завтрак. Еду привезут в шесть утра, и миссис Мармер решила, что нужно дать близнецам как следует выспаться, невзирая на опасность совместной ночевки.
— Просто они... ну, ты знаешь, — Тамсин повернулась на бок. — Они большие.
Я вздохнула. Тодд и Тамсин — мои лучшие друзья с детского сада. Мы познакомились в тот день, когда Мэтью Свотнер начал дразнить меня из-за слухового аппарата и обзывать Робозавром. Близнецы забрались ко мне в песочницу и велели Мэтью убираться. У Тамсин были косички с красными лентами, у Тодда — красная бейсболка. Тодд дал мне поносить бейсболку, а Тамсин повязала на руку одну из ленточек. За обедом они сели по обе стороны от меня и сверкали глазами на Мэтью и всех, кто только осмеливался посмотреть в нашу сторону. «Твои личные “Плоды ислама”[17]», — сказала мать, когда впервые их увидела. До сих пор не знаю, что она имела в виду. Ясно одно: Тамсин и Тодд так и не поняли, какое чудовище моя мать.
— Ее сиськи попросту нелепы, — продолжала я. — Знаете, какой у нее размер лифчика? Девяносто «джи».
— «Джи»? — повторил Тодд. — Разве такие бывают?
— Бывают. Ей приходится покупать их в интернет-магазинах, потому что в обычных такие не продают.
— Ух ты! — отозвалась Тамсин, но уважительно, а не испуганно. Не то что я, когда увидела этикетку на мамином бюстгальтере.
— И она всегда носит одежду, в которой видны ее сиськи! — Я покачала головой. — Хотя, наверное, она не виновата. В смысле, разве такие можно скрыть?
Я уставилась в потолок, помолчала и сообщила друзьям самое худшее:
— И теперь у меня растут такие же.
— Везет тебе! — Тамсин оторвалась от книги и печально взглянула на собственную грудь. — Парням нравятся большие сиськи.
— Поэтому наша мама и купила свои, — подтвердил Тодд.
— Она считает, что в шестнадцать мне тоже можно будет вставить силикон, — усмехнулась Тамсин. — Ну-ну.
Я покраснела, снова вспомнив Джеймса. Судя по всему, моя грудь его не смутила.
— У Эмбер Гросс нет больших сисек, — возразила я. — У Эмбер Гросс, считай, вообще нет сисек.
— Да, но она же Эмбер Гросс.
Звучит глупо, но я прекрасно поняла, что Тамсин имеет в виду. Несмотря на свою фамилию, казалось бы верный повод для издевок[18], Эмбер Гросс — самая популярная девочка в нашем классе. У нее каштановые волосы, прямые и блестящие, как атласное покрывало, и сверкающая улыбка. Можно подумать, у нее на зубах бриллиантовые скобки. Еще ни один прыщ не осмелился осквернить ее кожу. У нее маленькое идеальное тело и ладно сидящая идеальная одежда. Она встречается с Мартином Бейкером, который играет в младшей школьной футбольной команде, хотя учится лишь в седьмом классе. Но самое классное то, что Эмбер может общаться с кем угодно: родителями, учителями или парнями, и все ее высказывания — в точности то, что надо.
Я же — анти-Эмбер, девочка, незаметная в толпе. Та, что на школьных фотографиях стоит в заднем ряду, сутулится и смотрит в сторону. Та, что смеется и кивает шуткам, которых толком не слышит, в надежде, что они достаточно хороши. Я никогда не знаю, какие слова уместны. А если что-нибудь и придумаю, в половине случаев меня просят говорить громче или повторить. Дело в том, что у меня настолько тихий, скрипучий и странный голос, что люди не слышат или не понимают меня.