– Фридель, возьми-ка мой плед, – сказал он и только теперь заметил, что мальчика не было позади его. – Куда же он пропал? Кажется, он опять не может поспеть за нами; вон он ползет, как улитка.
Дора также остановилась и оглянулась.
– Вам следовало его оставить внизу, – ответила она, – ему так трудно нести тяжелую сумку; этот путь слишком труден для него.
– Оставить внизу? – повторил Норманн. – Зачем же я тогда брал его с собой? Ведь не для того, чтобы доставить удовольствие ему. Он должен нести вещи; у меня вовсе нет никакой охоты таскать их в такую жару.
– Но он городской житель и не может подниматься на горы.
– Пусть учится. Четырнадцатилетний парень и не может подыматься на горы! Вон он идет, наконец, но еле передвигает ноги… Живей, Фридель!
Мальчик, действительно сильно отставший, подошел теперь к ним. Лоб его был покрыт крупными каплями пота, а лицо, несмотря на жару, было совершенно бледно; его узкая маленькая грудь дышала тяжело и порывисто. Несмотря на это, он послушно протянул руки и поймал плед, брошенный его хозяином.
Однако Дора не намерена была допускать, чтобы бедный мальчик был нагружен еще больше.
– Сядь, Фридель, и отдохни, – выразительно приказала она. – Ты ведь не можешь идти дальше. Дай мне плед, я возьму хотя бы эту толстую шаль, если она слишком тяжела для господина профессора.
Она действительно собиралась сделать это, но тут профессор вероятно сообразил, что это не совсем удобно; он проворчал что-то непонятное, вырвал у измучившегося мальчика плед и бросил его к себе на плечо, кинув при этом злобный взгляд на девушку, позволившую себе подобное вмешательство, да еще давшую ему, хотя косвенно, очень чувствительный урок.
– Ну, так отдыхай, – буркнул он. – Сбиться с дороги тут нельзя; можешь, так уж и быть, потом догнать нас.
Это разрешение было произнесено крайне резким тоном. Фридель выслушал его молча, но по тому, как он опустился на камень, можно было видеть, что он действительно не в состоянии идти дальше.
Между тем Норманн, по-видимому, совершенно не понимавший, как можно утомиться от такого маленького подъема, бодро двинулся в путь. Заметив, что его спутница часто тревожно оглядывается, он насмешливо спросил:
– Кажется, вы очень неравнодушны к Фриделю?
– Мне его жаль, ему живется очень тяжело.
– Вот как? А мне казалось, что ему хорошо так, как только вообще может быть мальчику в его положении.
– Вы, может быть, считаете за счастье быть сиротой и жить у чужих людей?
– Разве Фридель – сирота? – с некоторым удивлением спросил профессор.
– Вы этого не знали? Но вы ведь знакомы с ним два года, как он мне рассказывал.
– Знаком? Я знаю, что он живет во дворе и каждый день приходит чистить мне сапоги, и так как он – тихий мальчик, то я взял его к себе в услужение. Моя старая ключница трещит целый день без умолка, а потому я не пускаю ее в кабинет. Фридель знает, что не смеет разинуть рта, и отвечает лишь тогда, когда его спрашивают, я его так воспитал.
– Я уже заметила это воспитание, – съязвила молодая девушка. – Мне стоило большого труда заставить его говорить, когда он так печально и молчаливо смотрел, как я рисую. Он ведь счастлив, когда я ему позволяю смотреть; притом в его робких замечаниях нередко проявляется замечательное художественное чутье.
– Художественное чутье! – Норманн презрительно пожал плечами. – Это – только прелесть новизны, потому что ни дома, ни у меня он не видал ничего подобного. Он вечно торчит в вашем саду и, кажется, уже успел рассказать вам всю историю своей жизни! Мне ведь некогда заниматься такими вещами!
Презрительный, насмешливый тон разозлил молодую девушку. Ее обычно мягкий голос прозвучал очень резко при ее ответе:
– Это значило бы слишком многого требовать от вас, господин профессор; но мой отец, который ведь тоже человек науки, всегда говорит мне, что в каждом человеке можно отыскать искру священного огня, для этого нужно иметь только сердце да немного любви к ближнему. Ну, да это конечно не всякому дано.
– Ого, это в мой огород! – с негодованием воскликнул Норманн. – По-вашему, я вероятно – бессердечное чудовище?
Взгляд Доры на мгновение остановился на лице профессора, а затем она с нескрываемой насмешкой ответила:
– Вы сами так называете себя. Я выразилась бы немного мягче.
Профессор пришел в ярость от этого ответа. Эта Дора вообще ужасно не нравилась ему; сейчас было видно, что она – единственная дочь, избалованная во всех отношениях. Эта дерзкая девчонка не питала никакого почтения к профессору, обращаясь с ним, как с равным, противоречила на каждом шагу и даже осмеливалась читать ему нотации. Норманн еще никогда не злился так, как здесь, в Шледорфе, где думал всецело предаться своим занятиям, и где этот сорванец со своим звонким смехом портил ему все настроение. Бедному Фриделю больше всего приходилось страдать от скверного расположения духа своего хозяина, и теперь он должен был служить громоотводом для той грозы, которую вызвало последнее замечание девушки.
Мальчик, отдохнув минут десять, снова отправился в путь. Сверху было видно, как он торопится, чтобы догнать ушедших, и вдруг свернул на узкую, крутую тропинку, срезавшую большой кусок дороги. Это еще больше усилило гнев профессора.
– Что это ему вздумалось лезть туда? – закричал он. – Пусть предоставит это козам… Фридель! – крикнул он. – Нет, не слышит.
– Фридель, не надо взбираться туда! – закричала Дора, замахав руками.
Однако мальчик, вероятно, не понял возгласов или побоялся спуститься и продолжал карабкаться наверх.
– Он все-таки недурно лезет наверх, – заметил Норманн, останавливаясь, – и, по-видимому, не подвержен головокружению. Все-таки опасная штука – взбираться по этой тропинке. Я не ожидал этого от такого мямли.
– Фридель – вовсе не мямля, – спокойно возразила Дора. – Он только забитый, болезненный мальчик, который совсем погибнет у своих воспитателей. Если бы он был в Гейдельберге, я не допустила бы это.
– Нечего сказать, большую услугу оказали бы вы человечеству, вырастив такое хилое растение! – ответил профессор, не замечая упрека, заключавшегося в последних словах Доры. – Посмотрите только на мальчишку! У него, вероятно, будет чахотка; он нигде не сможет работать и будет всю жизнь в тягость себе и другим; чем раньше он погибнет, тем лучше. Вам решительно незачем смотреть на меня с таким негодованием, я говорю вполне серьезно. Вы, конечно, придерживаетесь другого взгляда, основываясь на так называемой любви к ближнему. Это очень красиво, удобно, но в большинстве случаев крайне не неразумно. Существует еще другая – высшая точка зрения, которая не основывается на красивых словах, но приходит к разумным выводам. Конечно, она не для женщин, которые никогда не поднимутся на такую высоту.
– Да, слава Богу, – горячо перебила его Дора. – Женщина, спокойно смотрящая на то, как на ее глазах чахнет бедный ребенок, которому она могла бы еще помочь, и относящаяся к нему так потому, что придерживается „высшей точки зрения“, а не „так называемой любви к ближнему,“ – такая женщина… заслуживает такого мужа, как вы!
Профессор Норманн сначала совершенно окаменел от изумления; он привык сам говорить всем дерзости, а тут вдруг ему лично пришлось выслушать самому определенную дерзость, да еще из розовых уст хорошенькой молодой девушки.
– Значит, самое худшее, что вы можете пожелать женщине, это меня в мужья? – наконец произнес он. – Очень лестно! Но только можете не беспокоиться! Это несчастие не случится ни с одной особой женского пола.
Он остановился, потому что слабый крик, за которым последовал громкий возглас Доры, прервал его речь. Фридель сделал уже большую часть своего опасного пути и только что поставил свою ногу на большой камень, как последний оборвался, и мальчик покатился вниз. Он старался ухватиться за кустарник, но тяжелый мешок неудержимо тащил его за собою. Фридель еще с минуту висел на горной стене, а затем оборвался и исчез в глубине.
Дора была смелой, решительной девушкой; правда, при этом несчастье, случившемся у нее на глазах, она с минуту стояла, оцепенев от ужаса, но затем, не теряя времени на бесполезные аханья и крики, повернула назад и принялась решительно спускаться вниз. Она даже не оглянулась на своего спутника, так как от него нечего было ждать помощи, но картина, совершенно неожиданно представившаяся ее глазам, заставила ее замедлить шаги.