1
Вероника попробовала рукой воду — нормальная. Тогда она с наслаждением погрузилась в нее, затем насыпала немного ароматного порошка для ванн и взбила пену. Приготовления были закончены. В титане уютно потрескивал уголь, на стиральной машинке было разложено большое розовое полотенце, там же стояла чашка дымящегося кофе и телефон, который Вероника специально принесла из комнаты.
Вот теперь можно звонить Максиму.
До последней минуты она не верила, что родители уедут. Но теперь уже все точно — они позвонили ей из порта. Еще раз попрощались и сообщили координаты, по которым можно связаться с кораблем.
— Ни пуха тебе! — напутствовал Веронику отец.
— К черту! — отозвалась она, стараясь скрыть радость в голосе. — А вам — семь футов под килем!
— Не забудь дать телеграмму! — прозвучал где-то рядом мамин голос.
Неделю назад на семейном совете было решено, что родители все-таки уходят в плавание — несмотря на то, что Вероника едет в Москву поступать. Она взрослая и благоразумная девочка и сама прекрасно со всем справится. Почему же из-за нее они должны упускать такую редкую и чудесную возможность? Ведь шансы заработать сразу, всего за какие-то полгода, около двадцати тысяч долларов — на дороге не валяются. А собаку они отдадут на время пожить на даче у Хванов. Именно этими доводами убеждала родителей Вероника — и в конце концов убедила.
Мама очень не хотела, чтобы Вероника оставалась тут жить одна.
— Уверена — стоит нам только выйти за порог, как явится твой любимый Максим. Мальчики в этом возрасте вообще распущенные, а этот — в особенности. Смотрит в глаза — и нагло улыбается…
Мама искренне недолюбливала Максима. Может, ей был не по нраву его спокойный, невозмутимый вид, ровный тон, которым он разговаривал со взрослыми, выдержанные, подчеркнуто вежливые ответы. Наверное, за всем этим ей мерещилось некое высокомерие. А возможно, и не мерещилось. Максим считал взрослых людьми из другого мира. Они были для него словно жителями далекой страны, язык которой выучить еще можно — но понять нравы обитателей невозможно, да и ни к чему. Он пребывал в том счастливом возрасте, когда человек еще отказывается думать о том, что сам когда-нибудь станет взрослым.
— Нет, мы уедем только при условии, что ты сразу же отбудешь в Москву, — твердо сказала мама. — Подашь заявление в академию, устроишься в общежитии. Там все-таки девочки — вместе как-нибудь от греха убережетесь. И потом, я уверена, некоторые будут с родителями. Экзамены сдашь, а там начнутся занятия, и тебе — уж поверь — будет не до Максимов…
— Какие занятия? А если она не поступит? — перебил ее отец.
— А не поступлю — сразу пойду на рабфак. Буду жить в общаге — работать и учиться, — терпеливо, как ребенку, объяснила ему за мать Вероника.
И вот наконец решение было принято: родители отплывают, а Вероника уже на следующий день едет в Южно-Сахалинск и садится на самолет до Москвы. Приезжает, устраивается и тут же шлет телеграмму.
Билет ей купили заранее, мама помогла собрать вещи. Напоследок порывисто обняла ее и расцеловала.
— До чего страшно мне тебя оставлять! — на всхлипе проговорила она, потом тряхнула светлой пушистой головой и разом взяла себя в руки. — Смотри — не доиграйся с Максимом, — добавила она тихо, чтобы не слышал отец. — От «этого», между прочим, бывают дети.
Вероника кивнула ей с печальной и иронической улыбкой.
— Да, мамочка, я знаю. Я же читала «ну очень интересную газету». Там все прекрасно изложено…
— Ты лучше бы «Биологию» читала, а не всякую ерунду, — сварливо, но не сердито посоветовала мать.
Вероника пронаблюдала из окна, как родители погрузились в поджидавшую их «Тойоту», и послушно отправилась учить биологию. Она занималась этим до самого вечера — вернее, до звонка родителей из порта.
После этого ее словно подменили. Едва телефонная трубка опустилась на рычаг, Вероника со всего размаху рухнула на диван и принялась прыгать на нем так, что пищали пружины. Том — ее любимая трехцветная дворняга — вылез из-под своего шкафчика в прихожей и удивленно смотрел на нее, на всякий случай виляя хвостом.
— Сво-бо-да! Сво-бо-да! — тихонько скандировала себе под нос Вероника.
Сначала она хотела броситься к телефонному аппарату и тут же набрать номер Максима… но потом передумала. Нет, зачем так торопиться. Все равно этот вечер и ночь принадлежат им. И половина завтрашнего дня. В кои-то веки она может себе позволить пошиковать. Вероника быстро прогуляла собаку, растопила титан, сварила себе кофе, разделась, достала из шкафа чистое полотенце и пустила воду в ванну…
Теперь она сидела в пене, благоухающей розами, и любовалась собственными длиннющими ногами. Она вынула их из воды и подняла, уперев в кафельную стену.
— Американский образ жизни! — сказала она себе самой и взяла в руки чашку с кофе.
Изящно отпив глоточек, она уже протянула руку к телефонной трубке, как вдруг телефон зазвонил сам.
— Алло!
— Ну что? — с ходу выпалил Максим на другом конце провода.
— Все! — на выдохе ответила Вероника.
— Через двадцать минут буду!
Со стороны их можно было принять за двух разведчиков, которые вынуждены общаться при помощи паролей. Но на самом деле им просто не нужны были слова. За время, пока они дружили и скрывали от родителей свои отношения, они научились обходиться малым.
Вероника поспешила разбить эти стереотипы.
— Погоди! Ты хоть знаешь, откуда я с тобой разговариваю?
— Откуда?
— Я сижу в ванне, вся в пене. Пью кофе. И вообще, разлагаюсь тут, как могу…
— Это просто класс — я тебе завидую. Я тоже так хочу, слышишь? И желательно — вместе с тобой.
— Ну, этого я тебе обещать не могу… но для тебя водички согрею. Давай. Приходи скорей, — почти шепотом закончила она и с довольной улыбкой положила трубку.
Еще ни разу в жизни им не выпадала такая чудесная возможность: целый вечер быть вместе и не бояться, что кто-нибудь нагрянет и разрушит их идиллию. Обычно они выкрадывали короткие сладкие часы, пока родители Максима или Вероники были на работе, да еще изредка, когда удавалось придумать какие-нибудь причины и не ехать с семьей на дачу. Вот тогда они часами целовались и обнимались, робко пристроившись на Вероникиной кровати — словно потом она могла их выдать.
Когда начался их знаменитый на всю школу роман, им было по пятнадцать лет. Даже самые строгие учителя смотрели с умилением, как эта юная и красивая парочка расхаживает по школе, не расцепляя рук. Они учились в параллельных классах — поэтому на время уроков им приходилось разлучаться. Зато перемены все принадлежали им. Ребята из класса разделились на два лагеря: одни откровенно завидовали влюбленным, а другие поглядывали на них с иронией (хотя наверняка сами в душе завидовали). В любом случае, самим Ромео и Джульетте было на это глубоко наплевать. Их не могла остановить даже обоюдная неприязнь родителей — а может, это даже их подзадоривало. Ведь приходилось скрываться, прятаться, идти на невинный обман — и это придавало их встречам особую остроту.
До конца им было непонятно — почему их родители относятся друг к другу с такой неприязнью. Впрочем, подозрения были. Покойный отец Максима всю жизнь проработал в КГБ. А между тем родители Вероники имели все основания относиться к работникам этого учреждения с ненавистью. Ведь когда-то давно, еще в конце сороковых, дед Вероники — коренной москвич и студент МГУ — был осужден и сослан на Сахалин всего лишь за рассказанный в компании анекдот. Бабушка — тогда еще невеста — в лучших традициях женщин-декабристок прямо из старых московских переулков уехала за ним. Но другие родственники малодушно от него отвернулись. Потом, конечно, дедушку реабилитировали. При определенном упорстве он мог вернуться в Москву. Но слишком уж горькой чашей оказалось для него предательство близких. Обиженный дед остался на острове каторжников. Бабушка сначала плакала и переживала, а потом родила ему сына. Так семья осела на Сахалине. Единственный сын, отец Вероники, не захотел перебираться в Москву — закончил политехнический институт в Хабаровске, женился на местной. Но неприязнь к органам государственной безопасности была и у него — видимо, он всосал ее с молоком матери. Жену он подобрал себе тех же взглядов — врач по профессии, мама Вероники слепо ненавидела государство и все, что имело к нему хоть малейшее отношение. Она имела привычку ругать работников больницы, детского сада, почты, собеса, сберегательного банка — не говоря уже о военных и государственных деятелях…